Бессмертная стрекоза - Дмитрий Борисович Воденников

той же Ахматовой), Модильяни нарисовал ее на шестнадцати эскизах. Но пятнадцать из них (вместе с письмами) сгорели во время пожара в Царскосельском доме в первые годы революции. Пятнадцать сгорели, а один Анна Андреевна все-таки вынесла. («В горящую избу войдет».)

По второй версии, их скурили красногвардейцы. Последний, шестнадцатый, не стали. Неожиданно бросили курить.

«Если ты слышишь пение во сне, это значит, что вы пошли не в ту сторону». Мы с Ахматовой всегда идем не в ту сторону: она умеет завести нас в призрачный туманный лес, где красногвардейцы курят Модильяни. Зачем вы оторвали оперной певице хвост, Анна Андре[е]вна? Зачем вы спалили пятнадцать других ваших обнаженных набросков? И были ли они?

Тема огня вообще любимая у А.А.

Известная байка-история про Суркова, который предложил заменить в сборнике А.А. название цикла «Сожженная тетрадь» на «Сгоревшая тетрадь». Дескать, Сурков поморщился: зачем эти намеки, будут шептаться, будто приходилось сжигать стихи. «Пусть думают, что у меня был пожар», – сказала Ахматова и собственной рукой заменила эпитет.

Анна Ахматова очень иронична к себе, так же, как и Литвинова. И это при всей так свойственной Ахматовой доле нарциссического безумия. Я вообще люблю ее биографию иногда больше, чем ее тексты. Особенно то, что она про себя придумывает.

Вот Бродский рассказывает (понятно, что с голоса самой Анны Андреевны):

В бытность Ахматовой в Париже за ней не только Модильяни ухаживал. Не кто иной, как знаменитый летчик Блерио… Вы знаете эту историю? Не помню уж, где они там в Париже обедают втроем: Гумилёв, Анна Андреевна и Блерио. Анна Андреевна рассказывала: «В тот день я купила себе новые туфли, которые немного жали. И под столом сбросила их с ног. После обеда возвращаемся с Гумилёвым домой, я снимаю туфли – и нахожу в одной туфле записку с адресом Блерио».

Так и ушла. С одним рисунком «Моди» (все остальные сгорели), слегка прихрамывая (туфли-то жмут), в туфле – записка от Блерио.

Но для настоящего мифа недостаточно быть только вечно желанной.

Литвинова совсем не боится показать себя в кадре стареющей, а Анна Ахматова – смешной.

А.А. с «торжеством» рассказала мне: она сказала В.К. Шилейко, что была бы вполне удовлетворена, если б знала английский язык настолько, чтобы могла читать по-английски так же, как она читает по-итальянски Данте: «А по-итальянски я ведь сама выучилась читать – меня никто не учил!» Шилейко с тягучим пафосом ответил ей: «Да если б собаку учили столько, сколько учили тебя, она давно была бы директором цирка!»

Анна Ахматова сама с удовольствием отрывает свой хвост.

А потом опять забронзовеет:

Приехала с дачи Шервинских Анна Андреевна. Она посвежела немного, помолодела, даже загорела. «Хорошо вам там было?» – спросила я. «Разве мне может быть где-нибудь хорошо?» – ответила Анна Андреевна с укором (Лидия Чуковская).

Но она невыносима в своем позерстве, и если сегодня она не кривлялась, то это, вероятно, оттого, что я не даю ей для этого достаточного повода (Николай Пунин).

Но ведь любил ее, а?

В юности она страдала лунатизмом в полном его выражении. Однажды ночью ее нашли в бессознательном состоянии лежащей на полу в церкви.

(И опять, наверное, ни одного живого свидетеля.)

Ну как ее можно не любить?

«Что-то мы много пьем». Еще одна фраза из фильма. Но теперь, даже написанная, она всегда будет звучать литвиновским голосом.

– Если ты слышишь пение во сне, это значит, что вы пошли не в ту сторону.

Нет-нет, мы как раз туда: мы к вам, Анна Андреевна и Рената Муратовна! Мы идем сквозь снег.

Тень итогов

Вот и ребенок выходит на улицу. Там воспетые в стольких текстах чужие снег и зима.

На ребенка накрутили всякого: рейтузы, штаны, рубашка, свитер, шубка, валенки, шапка, шарф. Ребенок стоит на улице Марата. Родители мальчика живут в коммунальной квартире в одном из пятиэтажных домов. Ребенок наблюдает.

Однажды он будет так наблюдать, в сентябре 1941-го, с подоконника (лег на него грудью? встал ногами?), как по улице Марата ведут пленных немцев, целый взвод. Их сбросили с парашютами как десант. Они шли строем, медленнее, чем обычно ходят люди, как будто чуть-чуть приволакивая ноги.

Мальчик опять наблюдает.

Уже когда вырастет, он определит себя через три, всего три слова. «Ну… чужой… зевака… бельмо». (Вообще-то тут четыре слова: еще междометие «ну», и кажется, оно тут очень важное. «Ну-у-у». «Ну если вы так хотите…». «Не хочется с вами особенно играть, но давайте».)

Чужой, зевака, бельмо. Если «чужой» – очень понятно (всегда в стороне, что и требуется от наблюдателя), если «зевака» двоится, тут и зевает, бездельник, шел, шел и остановился, и опять полуравнодушный наблюдатель, то почему бельмо?

Пятно на глазу, помутнение роговой оболочки глаза. То есть не видит, что должен? Нет, вряд ли. Что-то другое хотел сказать. Все время кому-то мешает: хотят его сморгнуть, избавиться от него. А он сидит в глазу – и не соринка: не выплакать и аккуратно пальцем не вынуть.

Он, конечно, визионер. Ироничный духовидец.

Самый известный сон (с него начинаются его знаменитые «Рассказы о Анне Ахматовой»): ему снится, как белый высокий ленинградский потолок над ним быстро набухает – не водой: кровью – и вот через мгновение алый поток рушится на него.

Еще не Босх, но уже близко. Один средневековый мистик описывал, как он посещал Рай и Ад. Там покрытый льдом пруд, и грешники вынуждены скользить по его холодному стеклу на шатких коньках или санках.

Нигде об этом не написано, но можно предположить, что у кромки пруда стоит мальчик (на нем шапка, ватные штаны, шубка, шарф). Мальчик смотрит, как катаются пленные навсегда грешники на санках или коньках – вечные круги, вечное движение, ни охнуть, ни отдохнуть. Но мальчик наблюдает. Он тут случайно, он не грешник. Его дело – быть визионером, быть им всем как бельмо на глазу. Он, наверное, всех их – ко всем прочим их мукам – ужасно раздражает. «Чего стоишь, мальчик? Иди отсюда!» Но мальчик не уходит.

Сон не только он сам, а и то, что спит.

Вкушающее его. Безжизненное. Нагое.

В мягкой траве. Забывшее долг и стыд.

Казалось бы, спи. Но нет, не дает покоя

тело-телок. Ищет места, мыча:

тот лужок без слепней – райское лоно

матери, чтоб была его и больше ничья.

Щиплет остатки сна, озираясь сонно.

<…>

Анатолий Найман