Бессмертная стрекоза - Дмитрий Борисович Воденников

Еще дуют холодные ветры

И наносят утренни морозы.

Только что на проталинах весенних

Показались ранние цветочки.

Как из чудного царства воскового,

Из душистой келейки медовой

Вылетала первая пчелка,

Полетела по ранним цветочкам

О красной весне поразведать:

Скоро ль будет гостья дорогая,

Скоро ли луга позеленеют,

Скоро ль у кудрявой у березы

Распустятся клейкие листочки,

Зацветает черемуха душиста.

Это пушкинское стихотворение, которое при его жизни не печаталось и которое в комментариях к полному собранию часто помечается как набросок, черновик, забракованный незавершенный текст. Но нам тут будет интересна не пчелка. А клейкие листочки. Мы же все помним эти листочки. Не из Пушкина ли они перекочевали сюда?

«Клейкие весенние листочки, голубое небо люблю я, вот что! Тут не ум, не логика, тут нутром, тут чревом любишь, первые свои молодые любишь… Понимаешь ты что-нибудь в моей ахинее, Алешка, аль нет?» – засмеется неожиданно Иван. И в другом месте «Братьев Карамазовых» они опять проткнутся, как всегда бывает у Достоевского (он же тоже бормочет: там бормотнул, тут повторил, все глуше, глуше, в конце уже никто про листочки и не вспомнит): «А клейкие листочки, а дорогие могилы, а голубое небо, а любимая женщина! Как же ты жить-то будешь? – горестно восклицал Алёша. – С таким адом в груди и в голове разве это возможно?»

Когда-то мне сказал один человек, что вокруг поэта (тут можно будет и писателя вспомнить, если он как Достоевский, с его темно́тами, с его повторами, а ведь повторы – это и есть рифма) выстроена вся жизнь человеческого улья. Поэта кормят другие пчелы, пчелы-рабочие, потому что кормить поэта – это их цель и смысл. А пчелы-солдаты еще и охраняют его покой.

Дело в том, что поэт источает своим символическим телом какие-то странные магнетические вибрации. И их нельзя не почувствовать. У него все, как у других людей (те же почки, тот же желудок), но вот того ангельского волоска, который есть у него и на котором держится, «как на молитве, связь улья и неба», у других людей нет.

И за этот волосок они его и защищают, и кормят.

По ниточке, как по проводу, бежит сигнал, ниточка трепещет, грозит оборваться на критически сильных колебаниях, а поэт ловит сигнал пупком. И сам начинает вибрировать, сокращаться в муках спазмов, и эти колебания приманивают новых пчел. Это небесный мед, которым никогда не насытиться.

«Вкушая, вкусих мало меда и се аз умираю». Общеизвестный эпиграф к поэме Лермонтова «Мцыри», оказывается, не был первым. Сперва Лермонтов хотел использовать как эпиграф фразу по-французски “On n’a qu’une seule patrie” («Отчизна бывает только одна»), но потом взял слова из Библии, из Первой книги Царств.

Смотрите, как наматывается этот клубок, как распускается свитер текста. А всё началось с безымянного человека, который торгует в деревне медом.

Но мне еще одна вещь не дает покоя. Я написал в самом начале «бормотнул». Какое хорошее слово. Наверное, и нет его в словарях.

Посмотрел: нет, есть.

– Палками не бить! – единственный раз сурово, сквозь стиснутые зубы, бормотнул Давыдов и выхватил из рук какой-то бабенки сухой вербовый колышек, хряпнул его об колено.

(Михаил Шолохов. «Поднятая целина»)

Скорее всего, уже и не изучают в школе. А мы раньше проходили. Время бормотнуло что-то про себя, скушало мало меда и забыло шолоховскую целину.

Что за странный маленький Маяковский?

Когда Володя Маяковский учился в кутаисской гимназии, законоучитель приготовительных классов сказал про него так: «Что за странный мальчик этот Маяковский». Это не был вопрос, как в заглавии. Это было утверждение.

– А что случилось? Напроказил? – поинтересовались у него.

Да нет. Не шалит. Но какие-то странные ответы дает. Ему вопрос: «Хорошо ли было Адаму, когда его Бог проклял после грехопадения и велел отныне в поте лица есть хлеб свой?» – Маяковский в ответ: «Хорошо. В раю Адам ничего не делал, бездельничал, а теперь зато работать будет и есть. Каждый должен работать».

А потом еще свой вопрос – с подковыркой: «Скажите, батюшка, если змея после проклятия начала ползти на животе, то как она ходила до проклятия?»

Все дети смеются, а бедный учитель не знает, что ответить.

Странный мальчик – это почти из Ахматовой. «Я сошла с ума, о мальчик странный». Но странный мальчик Маяковский не так сильно тогда интересовался любовными охами. Как раз начались первые революционные волнения, и ученики кутаисских гимназий тоже забастовали. Все вышли на демонстрации. Ученики вытаскивают из классов доски, парты, откуда-то добывают мешки с песком, устраивают баррикады. И везде среди «младших» верховодит Маяковский.

Сегодня все гимназисты, реалисты и городисты срывали свои гербы с шапок. У Володи тоже кто-то сорвал герб. Ученики очень недовольны, что мы занимаемся, так как они на время распущены (хотя они всегда распущенны). Гимназисты <…> собрали все свои гербы, запечатали их в ящик и послали попечителю.

Мне нравится эта ирония сестры Маяковского Ольги. Два «н» в слове «распущенны», которое в скобках, и одно «н» в кратком причастии перед скобками. Кстати, кажется, Ольга любила брата больше, чем кто бы то ни было. Есть позднее воспоминание, как она приехала в его квартиру в Гендриковом переулке, куда Маяковского перевезли после самоубийства 14 апреля 1930 года:

Безудержное ли горе придало ее голосу потрясающее сходство с голосом Маяковского, и в тот страшный вечер, когда он лежал мертвый, казалось, что ее голосом говорит он.

Это сильное воспоминание: женщина говорит голосом брата. И этот голос заполняет все пространство.

…Вероятно, вы помните, что эта строчка Ахматовой «Я сошла с ума, о мальчик странный» – из стихотворения про осу.

Я сошла с ума, о мальчик странный,

В среду, в три часа!

Уколола палец безымянный

Мне звенящая оса.

Я ее нечаянно прижала,

И, казалось, умерла она,

Но конец отравленного жала

Был острей веретена.

<…>

Эта параллель возникла случайно, как и нечаянная оса, просто по ассоциации, но ничего, видимо, не бывает случайным, когда ты пишешь про странного мальчика.

В феврале 1906 года от заражения крови умер отец Маяковского, после того как уколол палец иголкой, сшивая бумаги. С тех пор Маяковский терпеть не мог булавок и заколок, бактериофобия оказалась пожизненной.

Что за странный мальчик этот Маяковский? Боялся иголок, как-то неправильно любил, одна его женщина