Развод с альфой. Я спасу волчат, которых ты предал - Лилия Романова

Ильма смотрела на размытые строки. Лицо у неё не менялось, только пальцы на краю стола стали белыми. Руми сунул руку в карман и вдруг вытащил половинку медной подвески.

— Она у тебя? — спросил Нэйт.

— Ильма дала мне хранить, когда Рык обыскивал барак, — прошептал Руми.

Девочка резко повернулась к нему, но не рассердилась. В глазах её было такое потрясение, что он испугался и протянул подвеску на ладони.

— Я не потерял.

Ильма взяла половинку.

Медная пластинка была тёмная, по краю шёл облом, а на гладкой стороне действительно виднелись две буквы: “Ма”. Не имя. Начало. Обрывок. Но для Ильмы это оказалось больше, чем вся книга.

Она прижала подвеску к груди.

— Мама, — сказала она.

Одно слово.

Не громко. Не для всех. Но оно разошлось по комнате так, что женщины замерли, Нэйт отвернулся, а Руми уткнулся лицом в её рукав.

Ильма впервые за долгое время произнесла слово не из страха перед зовом, не ночью у стены, не в ответ на опасность. Она произнесла его для себя.

Я не стала подходить. Не стала обнимать, утешать, говорить, что мы найдём её мать. Обещание, данное слишком рано, могло стать новой жестокостью. Я только взяла чистый лист и записала сверху: “Ильма. Медная подвеска. Буквы ‘Ма’. Проверить дальний ручей и пожарные списки”.

Нэйт посмотрел на эту запись.

— Вы всё записываете.

— Да.

— Чтобы потом показать альфе?

— Чтобы никто не мог сказать, что этого не было.

Он кивнул. Коротко, без благодарности, но уже без прежнего презрения.

Мы работали до поздней ночи. Женщины диктовали имена, я записывала, Ориана помогала сверять даты, Милада держала свечу, Рана переписывала отдельный список живых детей, которых удалось опознать. Варр принёс ещё две книги и молча положил на стол. Даже он, кажется, понял: после этой ночи прежняя тишина уже не вернётся.

Когда все разошлись, я осталась одна с красной книгой.

Свечи догорали, бок ныл, пальцы были в чернилах. За окном застава спала тревожным, неглубоким сном. Я перелистывала последние страницы, проверяя, не пропустила ли свежие записи, и уже хотела закрыть книгу, когда увидела лист, вшитый в самый конец. Бумага отличалась от остальных: плотнее, белее, с ровными краями. Её добавили позже.

На ней было всего четыре записи.

Все — за последний год.

И напротив каждой стояло основание не Совета и не общей службы границы.

“Личное распоряжение рода Роут.”

Я медленно провела пальцем по строкам.

Первое имя было мне незнакомо. Второе тоже. Третье — смутно отзывалось в памяти по рассказу одной из женщин.

А четвёртое заставило меня забыть о боли в боку.

“Марис. Возраст: восемь лет. Мать: Лиора Роут, младшая ветвь. Направлен на Серую заставу по личному распоряжению Эвены Роут. Причина: ранний зов, нежелательное проявление крови, исключить из линии наследования.”

Я перечитала запись ещё раз.

Потом ещё.

Эвена не просто поддерживала серый закон. Она уже использовала его внутри собственного рода. Отправила ребёнка Роут на заставу, чтобы убрать из наследственной линии.

За дверью скрипнула половица.

Я подняла голову.

На пороге стоял Руми. Сонный, босой, с Клыком в руках.

— Вы нашли Мариса? — спросил он.

Я осторожно закрыла ладонью нижнюю часть страницы.

— Ты его знаешь?

Руми кивнул.

— Его забрали не тени.

В комнате стало так тихо, что я услышала, как с фитиля свечи упала крошечная искра.

— А кто? — спросила я.

Мальчик прижал Клыка к груди.

— Госпожа с белыми руками. Та, которая сегодня привезла подарки.

Глава 7. Невеста альфы без маски

Руми стоял на пороге босой, сонный и страшно серьёзный.

Клык был зажат у него под мышкой так крепко, что ремешок на деревянном боку снова съехал набок. В неверном свете догорающей свечи мальчик казался ещё меньше, чем днём: тонкие запястья, спутанные волосы, рубаха не по размеру, взгляд, который слишком много видел для своего возраста.

Я не сразу ответила. Сначала посмотрела на книгу под своей ладонью, на свежевшитый лист с четырьмя записями, на имя Мариса и ровные слова: “личное распоряжение Эвены Роут”. Потом снова на Руми.

— Ты уверен? — спросила я.

Он кивнул.

— У неё руки белые. Всегда. Даже когда грязь вокруг.

Я могла бы сказать, что таких женщин в сильных родах немало. Могла бы осторожно уточнить, не перепутал ли он. Но Руми не говорил как ребёнок, который повторяет слух. Он вспоминал. И от этого в комнате стало тесно.

— Где ты видел Мариса?

Мальчик вошёл на шаг, потом остановился, будто вспомнил, что по ночам нельзя заходить к взрослым без разрешения. Я пододвинула к нему табурет.

— Сядь.

— Нэйт скажет, что я болтун.

— Нэйт иногда говорит так, когда боится за вас.

Руми подумал, нахмурился и всё-таки сел. Ноги у него не доставали до пола. Он положил Клыка на колени и стал водить пальцем по треснутой деревянной спине.

— Мариса привезли не как нас. Обычно ворота открывают, наставники записывают, потом дают серую куртку. А его привезли ночью. Я тогда не спал, потому что Клык потерял лапу, и я искал щепку, чтобы сделать новую. Вышел к кухне, а у ворот стояла повозка. Маленькая. Чистая. С занавесками.

— Ты видел Эвену?

— Она вышла сама. Рык держал фонарь. Марис плакал, но не громко. Так… — Руми втянул воздух и зажал рот ладонью, показывая. — Ему сказали, что если будет шуметь, его мать больше не увидит писем.

Я заставила себя не перебивать. Детские воспоминания часто идут не прямой дорогой: обломками, картинками, запахами, отдельными словами. Если начать задавать вопросы слишком быстро, можно разрушить то, что ребёнок с трудом достаёт изнутри.

— Сколько ему было? — спросила я.

— Маленький. Но не как Мил. Чуть выше Саи. Он был в красивой куртке. Не серой. С зелёными пуговицами. Госпожа сказала, что его нужно держать отдельно, пока он не поймёт своё место.

— Она сказала это при тебе?

— Я был за бочками. Меня не видели.

Он замолчал и вдруг посмотрел на дверь.

— Нельзя Нэйту говорить, что я опять прятался за бочками. Он злится.

— Не скажу. Но почему Мариса держали отдельно?

Руми пожал плечами, но пальцы на Клыке стали двигаться быстрее.

— Он не хотел есть. Не хотел надевать серую куртку. Всё говорил, что он Роут и его мать