Надежда: Автобиография - Папа Римский Франциск

Я твердо уверен: Бог присутствует в жизни каждого человека, без исключений. Даже если чья-то жизнь обернулась катастрофой, если она разрушена пороками, наркотиками или чем угодно еще, Бог присутствует и в этой жизни. Его можно и нужно искать в жизни каждого человека. Даже если в поле полно терновника и сорняков, всегда найдется место, где может прорасти доброе семя. Бог – это не успокоительное. Он не просто утешает психологически, но делает гораздо больше: дарует нам надежду на новую жизнь. Человек не остается узником своего прошлого, каким бы оно ни было, а начинает смотреть на настоящее иначе.

Все мы грешники. Если бы я сказал, что безгрешен, то был бы крайне развращенным человеком. Обращаясь к Деве Марии в молитве, мы называем Ее матерью «нас, грешных» – и это правда. Грешных, но не развращенных. Матерью развращенных Она быть не может. Потому что развращенные предают собственную мать, отрекаются от семьи и своего народа. Они делают эгоистичный, я сказал бы – сатанинский выбор: запирают дверь изнутри на ключ, да еще на два оборота. Духовно развращенный человек не признает свои грехи, в нем нет смирения, он никогда не считает себя неправым, чувство вины ему неведомо. Неспособность испытывать чувство вины – тяжелая и распространенная болезнь, особенно в наше время. Страшная болезнь. Матфей, мытарь, которого Христос сделал апостолом, изменив его сердце и имя, был предателем своей страны и грешником, но не развращенным. Он не захлопнул дверь наглухо. Достаточно узкой щели, чтобы Бог мог войти, и Его милосердие сделало со мной именно это.

12

Съедающие народ мой, как едят хлеб

Учеба продолжалась, а вместе с ней – работа в исследовательской лаборатории по утрам. И мне это нравилось. Моей начальницей была замечательная женщина – Эстер Баллестрино де Кареага, специалист в области биомедицины и фармацевтики. Работая с колбами, реагентами и микроскопами, она научила меня не только культуре труда, но и необходимой для этого скрупулезности. Поспешность, с которой я порой приносил результаты исследований, вызывала у нее подозрения: «А этот тест ты тоже сделал?» – спрашивала она. Я отвечал, что не вижу необходимости, ведь все предыдущие анализы ясно указывали на определенный результат. «Так не годится, – возражала она, – в нашей работе скрупулезность и точность – это всё. Научные выводы должны подкрепляться эмпирическими данными».

Но эта великая женщина сделала для меня еще больше. Она научила меня думать, в том числе о политике.

Она родилась в 1918 г. в городе Энкарнасьон (Парагвай), получила высшее педагогическое образование и стала активисткой Революционной фебреристской (февралистской) партии, движения за эмансипацию, а также движения сельских тружеников. Марксистка, попавшая под прицел властей и латифундистов[84], преследуемая при диктатуре президента Ихинио Мориниго, она выбрала изгнание в Аргентину, где вышла замуж и родила трех дочерей, с которыми я до сих пор поддерживаю связь.

Когда мы познакомились, Эстер было 35, мне – около 17. Это были годы знаменитого дела Розенбергов – американской супружеской пары еврейского происхождения, приговоренной к смертной казни в США. Арестованные в разгар маккартизма, они были признаны виновными в передаче Советскому Союзу документов по разработке атомной бомбы. Процесс был запутанным, эмоциональным и спорным. Дело глубоко взволновало мировую общественность: развернулась масштабная международная кампания с обращениями о помиловании при участии американского писателя Дэшила Хэммета, немецкого поэта и драматурга Бертольта Брехта, Пабло Пикассо, Фриды Кало, Жан-Поля Сартра, Альберта Эйнштейна и даже Папы Пия XII. Но все было напрасно. Супругов казнили на электрическом стуле в тюрьме Синг-Синг. Дело Розенбергов стало одной из первых тем наших дискуссий с Эстер, которая рассказывала мне об этом деле, попутно излагая свою точку зрения.

Она давала мне книги, подталкивала расширять кругозор новой литературой. В те годы unidad básica[85] (местные штабы перонистского движения[86]), как и комитеты радикалов и социалистов, были очагами политической культуры, которую активно развивали. Мне нравилось бывать во всех этих местах. Я даже читал журнал La Vanguardia, распространяемый социалистами на улицах. Когда Эстер приносила коммунистическую газету Nuestra Palabra, я читал и ее, хотя не со всем соглашался. Мы обсуждали прочитанное, и это побуждало меня думать. Эстер была порядочной женщиной, совершенно не фанатичной, к тому же с прекрасным чувством юмора. Меня также интересовало социальное искусство, культурная и политическая деятельность Народного театра Леонидаса Барлетты, который давал представления в подвале на улице Диагональ Норте.

Однажды я сказал, что коммунисты украли наше знамя, потому что знамя бедных – христианство. И это не подлежит сомнению: Евангелие от Матфея, содержащее протокол, по которому нас будут судить[87], появилось куда раньше Ленина. Во всех смыслах.

Тот, кто верит в Бога, в Иисуса Христа, знает, что сердце Евангелия – благая весть для бедных. Достаточно просто почитать Священное Писание. Иисус говорит предельно ясно: «Он помазал Меня благовествовать нищим и послал Меня исцелять сокрушенных сердцем, проповедовать пленным освобождение, слепым прозрение, отпустить измученных на свободу…» (Лк. 4:18). Благовествовать нищим, тем, кто нуждается в спасении и отвергнут обществом. Читая Евангелие, видишь, что Иисус отдавал предпочтение отверженным – прокаженным, вдовам, сиротам… И грешникам тоже… В этом мое утешение. Ведь грех – это тоже нищета, требующая искупления, рабство, от которого нужно освободиться.

Я родился и вырос в «радикальной» семье. Мой дед по материнской линии был радикалом 1890-х, одним из тех, кто устроил Революцию в парке[88], которая в конце XIX в. привела к падению президента Мигеля Хуареса Сельмана.

В каком-то смысле наша семья была «элитной», что немного парадоксально, ведь мы вовсе не были богачами. Скорее бедняками, которые поднялись по социальной лестнице до среднего класса, а порой с грохотом скатывались обратно. В 1946 г., когда в Италии, к радости дедушки Джованни, голосовали против монархии и провозглашали республику, в Аргентине начинался долгий, сложный и многогранный опыт перонизма. А мои родные, все до единого, были антиперонистами. Заместителем Хуана Перона был Ортенсио Кихано, и нас, детей, научили петь: «Перон, Кихано – двое с грязными руками!» Потом, годам к 15, я начал интересоваться социальными реформами Перона и проникся к нему некоторой симпатией. Помню, в одно воскресенье мы обедали у дедушки с бабушкой по материнской линии. Там был дядя Гильермо, предприниматель, хороший человек, муж тети Каталины. Он очень много говорил, злословил, ругал Перона и никак не мог остановиться… Мне надоело слушать эту заезженную пластинку, и я взорвался: «Да какое вы имеете право! – вскричал я. – Вы богач, что вы знаете о бедных, об их проблемах и страданиях!» А он