Мировая война: Россия и Зарубежье - Антон Иванович Деникин

Управление Жеребкова стремилось взять под немецкую руку все проявления русской общественной жизни, всю деятельность культурных и профессиональных организаций, которые имели право на существование только как «отделы» Управления. Так, образованы были отделы военный, морской, объединение «русских писателей и артистов», «Объединение Академических учреждений и организаций», «Объединение инженеров и техников», врачей и т. д.

Еще в конце 1940 года германское министерство исповеданий уведомило митрополита Евлогия, что в Германии и в оккупированных ею странах признается лишь православная церковь, связанная с Карловацким синодом[276]. Это было в порядке вещей, так как за год еще до войны глава Карловацкого синода, митрополит Анастасий[277] возносил Гитлера, как «всеобщего вождя в борьбе за мир и правду» и испрашивал Божье благословение Гитлеру «на дело его государственного строительства и на создание его народной империи». Неудивительно также, что «экзарх берлинский» митрополит Серафим[278] в день объявления войны России обратился к «верным сынам ее» с воззванием: «Именем Божьим, крестом Христовым благословляю всех борцов на освобождение России, за ее грядущую славу и величие».

Таким образом, так называемая «евлогианская церковь» стала нелегальной, не признаваемая немецкой властью и лейтером. В Бельгии архиепископ Александр[279] был арестован и сослан. Во Франции высшее духовенство гонениям не подвергалось; среди рядового духовенства были случаи арестов, высылки и гибели в концентрационных лагерях. Митрополит Евлогий в сотрудничестве с епископом Иоанном, совершенно в стороне от властей предержащих и их политики, продолжал по-прежнему спокойно, мудро и с достоинством вести епархию в русло истинного православия и подлинно-русского национального самосознания.

Так было до конца 1944 года, когда митрополит неожиданно для вождя пошёл сам и повёл свою паству от немцев в большевистскую канаву…

Церковь устояла. Но с общественными деятелями, как я говорил уже, вышло менее благополучно. Достойно удивления, как могла, хотя и небольшая, часть русской свободолюбивой интеллигенции пойти добровольно под начало и «руководство» малокультурного немецкого чиновника! Как могли два русских писателя и известный журналист, для которых некогда сотрудничество в российском «Правительственном вестнике»[280] почиталось бы зазорным, спустить свои произведения в подвалы немецких пропагандных газет на русском языке! Как могло новое «Академическое объединение» разыскивать и собирать русские архивы для немецкого учреждения, когда было известно, что немцы занимаются ограблением русских и, вообще, иностранных хранилищ (!). Так, они расхитили Пражский архив[281] и, между прочим, увезли из него в Берлин мои архивы гражданской войны на Юге России; похитили Тургеневскую библиотеку[282] и, вероятно, много еще других российских хранилищ.

Управление Жеребкова начало издавать свою газету – «Парижский вестник», в которой Жеребков за два года переменил трех редакторов: пресловутого «воспитателя» молодежи Богдановича, Пузино и Пятницкого. Все они с величайшим усердием служили ведомству Геббельса.

В первом же номере газета не постеснялась поиздеваться над «своим читателем» – русской эмиграцией во Франции: «Читатель наш – это блудный сын», в голове которого, после чтения «Возрождения» и «Последних новостей», «застряли обрывки демократически-масонских идеек» и которому теперь должна стать дорогой «настоящая русская мысль» – мысль «Парижского вестника»…

Так началось в русском Париже введение «Нового порядка».

Главная масса эмиграции просто отошла в сторону, и жизнь ее потекла мимо официальной шумихи новых «управлений», «комитетов», «объединений». Это обстоятельство прекрасно учитывали и Жеребковы, и их немецкое начальство. Жеребков нервничал и не скупился на площадную брань по адресу не приемлющих немецкого водительства, называя их «толпой негодяев и идиотов, находящихся во власти английского золота и советского дурмана»…

«К счастью, – писал он, – кроме обезличенных, безвольных загнанных полурабов, находящихся во власти зверя… – так он отзывался о подсоветском русском народе… – И кроме кучки негодяев и идиотов, находящихся за границей во власти английского золота и советского дурмана… – так он определял всех не идущих с немцами… – Нашлись люди, ясно отдавшие себе отчёт в том, что спасение нашей родины – в окончательной победе германского оружия». Такими ясновидящими были, конечно, «жеребячьи молодцы»…

Но инакомыслящие, очевидно, не унимались, и лейтер опять и опять констатировал «необдуманные, неосторожные, а иногда преступные взгляды, высказываемые по недомыслию или с определенным злым умыслом». Печаловался, что факт этот ставит препятствие к активному использованию эмиграции немцами… Опять и опять грозил карами, доносом немецким властям и «изоляцией виновных». В октябре 1943 года решительно заявил, что «это обращение его является последним предупреждением» – «ошибочно, мол, терпение принимать за слабость».

Положение, очевидно, было безнадежным, ибо сам Жеребков в цитированном мною ранее обращении заявил, что, к сожалению, он «является выразителем чаяний и дум лишь части русских изгнанников».

Русская эмиграция немецкого водительства не приняла.

На этом, собственно, можно бы и покончить с эмигрантской «Вампукой», если бы не одно весьма серьезное обстоятельство… Ведь, как-никак, пропаганда пораженчества длилась изо дня в день, безвозбранно и без малейшего противодействия в течение более чем четырех лет… Голоса всех этих Красновых, Головиных, Абрамовых, Деспотулиев, Жеребковых и проч., и проч., звучали громко на всю эмигрантскую Европу… В их руках была вся русская печать в Европе, и только они обладали свободой слова и собраний. Правда, свободой относительной – славословить фюрера и «новый порядок»… «Фундаментальному басу» из Берлина вторили «звонкие дисканты» из Парижа, Праги и Белграда, внося капля по капле отраву в души слабых, мятущихся, неуравновешенных. В особенности – в души молодежи, все организации которой были взяты всецело под крыло эмигрантских «управлений». Под такими влияниями «Дружина белградской молодежи», например, в августе 1941 года покупала в складчину вино и готовилась к веселому балу – в день взятия немцами Москвы…

Впоследствии назревал вопрос более трагичный. Газеты на русском языке, словно по уговору, начали кампанию в пользу «разрешения проблемы национальных кадров». Так называемый «Доброволец»[283], а за ним «Парижский вестник» и «Новое слово» в выражениях почти одинаковых обращались с призывом к русской молодежи – «стать под славные знамёна S.S.». На территории Германии и «освобожденных» районов насчитываются, мол, десятки тысяч юношей от 16 до 20 лет, и германское правительство обещало широкую материальную помощь для формирования такой «гвардии молодежи»…

К счастью – спохватились немцы слишком поздно.

Все эти обстоятельства заставляют отметить хоть важнейшие плевелы, засорявшие эмигрантское самосознание.

Общий рефрен всех речей, статей, воззваний пораженцев – чудовищный софизм – России нет! Есть только СССР. А потому «никакого покушения на Россию нет и не может быть по той причине, что её не существует» (Стеблин-Каменский)… «Мы должны иметь мужество произнести то слово, которое многие боятся произнести – «завоевание». Но завоевание не России, а Советского Союза» (Жеребков)… «России нет уже более 20 лет и, стало быть, русский народ отстаивает СССР (он же)… «Где Россия? Нет России», – твердил многократно ген. Краснов.

Похоронив заживо Россию, могильщики ее принялись за русский народ и за армию.

«Миллионы русских