Мировая война: Россия и Зарубежье - Антон Иванович Деникин

и благотворительных организаций. Лейтмотивы всех выступлений были следующие: 1). «Задача освобождения России возлагается Всеблагим Промыслом на Вождя Великой Германии, Адольфа Гитлера». 2). «На русских полях льется кровь немецких солдат за освобождение русского народа». 3). «От нас требуется напряжение всех наших сил и сознание абсолютного подчинения руководящему Началу и органам». 4). «Волею Божьей и распоряжением Вождя нам пока не дано счастья принять прямое участие в борьбе». 5). «Остается – посильная материальная помощь пострадавшим на войне немцам».

Как отнеслась к этим заявлениям своих руководителей эмигрантская масса в Чехии – в общем культурная и до войны свободомыслящая – сказать трудно. Но, как увидим дальше, даже в сугубо опекаемом отделе РОВСа происходило брожение на почве общего направления немецкой политики в отношении России.

Можно еще отметить реакцию на события – противоположного характера. Не ручаюсь за достоверность ниже приводимого сообщения, так как оно исходит от «Нового слова». Газета поместила воззвание представителя русской эмиграции в Англии, Саблина[249], такого, якобы, содержания: «Теперь, когда русский солдат защищает на своей Родине земли, которые с незапамятных времен обрабатывали его предки, было бы преступлением оставаться при старых взглядах, которые вынуждали нас жить за границей. (?!). Мы любим нашу Родину так же, как наши братья в России. Все русские патриоты солидарны с их братьями на родине».

В Америке, где сохранилась свобода слова, настроения эмиграции определились следующим образом: Так называемый «Русский национальный союз» (Карташов, Рыбаков и проч.)[250] высказывался за безоговорочное сотрудничество с Германией; отдел РОВСа хранил «нейтралитет»; кадеты, «не отказываясь от оппозиции коммунизму», решили «воздержаться от его осуждения»; более левые партии от лозунга «не мешать Советам» перешли к «лояльному сотрудничеству с советской властью».

Словом, в области взаимоотношений эмиграции и Советов получилась полная гамма – от верхнего до нижнего регистра.

* * *

Итак, как мы видели, челобитья не увенчались успехом. Оккупационные власти «реорганизовали» РОВС. Центральный орган, с ген. Архангельским, был отстранен; в каждой стране отдел РОВСа и не входящие в его состав военные организации подчинены были учрежденным немцами эмигрантским управлениям, кроме считавшегося достаточно «надежным» отдела фон Лампе в Германии. В Сербии отдел был просто упразднен и заменен «резервом воинских чинов» при эмигрантском управлении. Во Франции роль возглавителя принял на себя ген. Головин, который вошел в состав эмигрантского управления в качестве помощника Жеребкова[251], назначенного «лейтером»[252] русской эмиграции. и стал вербовать переводчиков для германской армии и воспитывать воинство в духе преклонения перед «исторической миссией» Гитлера. Лояльнейший в отношении немцев начальник I отдела (Франция) ген. Витковский был смещен. Точно так же немцы сместили военных возглавителей в Праге – ген. Хоржевского и капитана 1‐го ранга Подгорного. Последние, сами по себе, были достаточно лояльными, но, как говорила пражская информация, среди членов союза возникло смущение умов, критика и разговоры, которые обеспокоили немцев. Интересно, что заместитель Подгорного в своей вступительной речи к членам Союза нашел, однако, некоторое оправдание «смущению умов». «Мы, конечно, не можем оставаться равнодушными, – говорил он, – к некоторым политическим моментам, касающимся временного порядка в оккупированных областях нашей родины. Эти моменты часто больно воспринимаются сознанием русского националиста»[253]…

Некоторые военные организации, воспользовавшись общим распоряжением оккупационных властей о приостановке деятельности организаций (26.8.40), официально самораспустились[254].

10 ноября 1943 года начальник РОВСа, оценивая создавшееся положение, в противоречии с тактикой Союза и старших своих сотрудников, писал им:

«В своем стремлении к борьбе и ее возобновлению мы, переживая остро особо тяжелые моменты, не обошлись и без некоторых ошибок. Вследствие того, что многое было нами и переоценено и недооценено, мы сами создали себе известные иллюзии. Причем нас никто не вводил в заблуждение и ничего не обещал. Стоит только вспомнить указания ген. Бискупского об участии русской эмиграции в борьбе на Востоке»…

«Жизнь и обстановка, – писал далее ген. Архангельский, – разбила многие наши мечты и показала, что «наше время» – время Белой борьбы еще не настало».

* * *

Почему же всё-таки немцы не использовали русскую эмиграцию в сколько-нибудь серьезных размерах? От них самих мы ответа не имеем. Но работавшие на них и для них русские «сотрудники» разъясняли нам этот вопрос неоднократно. Так, ген. Краснов, поступивший на службу к немцам, одевший немецкий мундир, формировавший полки из советских казаков и рассылавший пламенные призывы о поступлении в германскую армию, в одном из циркуляров казакам писал:

«В данное время немецкому командованию нежелательна никакая болтовня. Войну с Советами ведут немцы и, в целях пропаганды среди советских войск и населения, они тщательно избегают какого бы то ни было участия эмиграции. Все, кто угодно: финны, словаки, датчане, венгры, румыны, но не русские эмигранты. Это, ведь, даст возможность Советам повести пропаганду о том, что с немцами идут «помещики» – отнимать землю, «офицерье» – загонять под офицерскую палку и проч. Я имею указание, что решено: 1). До окончания войны на Востоке русскую эмиграцию не трогать (переводчики, полицейско-карательные отряды не в счет). 2). При воссоздании России, туда будет привлечена лишь небольшая часть эмиграции, вполне проверенная, вне английских и большевистских влияний. 3). Привлечение всей эмиграции, с ее раздорами, склонностью к безудержной болтовне, комиссиями и философствованием, подсиживанием друг друга почитается величайшим несчастьем для России»[255].

Подобные же разъяснения давал многократно в Париже Жеребков, из Болгарии ген. Абрамов[256]; последний добавлял, что «надо добиться уничтожения все еще существующего к нам недоверия. Нас все еще считают реставраторами и ретроградами, чающими возвращения утраченных имений и мечтающих о губернаторских назначениях»…

Эти пошлые анекдоты о «помещичьих шарабанах» и «губернаторских постах» в свою очередь распространяла усиленно рептильная печать на русском языке, клевеща на скромную трудовую массу русской эмиграции. Конечно, не эти немецкие осведомители и не их лживые обвинения послужили основной причиной непривлечения эмиграции на службу Рейху, весьма неразборчивому в наборе «пушечного мяса», а нечто совершенно другое:

Русская эмиграция в массе своей не потеряла подлинного национального самосознания. И если не всегда рассудочно, то нутром своим умела отличать помощь от порабощения, освобождение от завоевания. И с немцами сама не пошла.

Недаром «лейтер» русской эмиграции во Франции, Жеребков в одном из своих обращений говорил[257]: «Зная мнения и настроения различных русских кругов и групп, я отдаю себе отчет, что многие со мной не согласны, и я, будучи официальным представителем всей русской эмиграции во Франции, являюсь выразителем чаяний и дум лишь части русских изгнанников».

Подобное признание, в связи с явным недоверием к нам немецкой власти, является весьма ценной в положительном смысле характеристикой нашей эмиграции, оправданием ее перед лицом русского народа и наиболее надежной для нее в будущем «путевкой» в Новую небольшевистскую Россию.

15

Трагедия русских в Югославии. История «Шюцкора».

Гораздо хуже обстояло дело в Югославии.

Я уже говорил о той пропасти, которая вырастала еще