Мировая война: Россия и Зарубежье - Антон Иванович Деникин

Колхозы должны были сдавать столько же урожая, сколько и при большевиках, и также бесплатно. Индивидуальные хозяйства при реквизициях их или так называемой «добровольной продаже» получали расчёт по тем же ценам, что и раньше, и такими же малоценными знаками, за которые нельзя было купить ни сапог, ни керосину, ни иголки. В сельскохозяйственный труд внеслась теперь своего рода «стахановщина», ибо земля – в собственность обещана была в меру усердия при сдаче урожая германской армии. А труд был каторжный: за отсутствием достаточного количества тракторов и лошадей, угнанных Красной армией, в некоторых местах, как утверждали немецкие газеты, приходилось пахать… на людях.

В оккупированных областях повсюду введена была тяжелая трудовая повинность по нормам, зависевшем от местных сатрапов. Так, гауляйтер Белоруссии Кубе[228] распространил трудовую повинность на мальчиков от 14 до 20 лет и на девушек от 17 до 24 лет. Срывали сотни тысяч людей насильственно с мест и гнали в районы, где оказывался недостаток рабочих рук, например, с Волыни и Подолии – в Екатеринославщину. И миллионы – в Германию. Нельзя сказать, чтобы рабочие, угнанные туда, все были взяты по принуждению. Шли и добровольно – по нужде и безвыходности положения. Но главная масса – мужчины и женщины – были взяты насильственно, часто путем облав. В Германии их держали на полурабском положении. Поселили в примитивных бараках, ограничив право передвижения и общения с соотечественниками, кормили много хуже, чем других иностранцев, прикрепили к заводам, положили меньшую плату, обложили специальным налогом, словом, подвели под особый полутюремный статут, установленный для «рабочих с Востока» (как называли российских людей), поляков, евреев и цыган… И, кроме всего прочего, наложили тавро «Ost», носимое на видном месте. Весною 1944 года немцы спохватились, что и Россия, и СССР ими «упразднены», и заменили общее тавро особыми по национальностям – для русских, украинцев, белорусов и т. д. При этом «национальным» тавром для русских рабочих – по-видимому, для издевательства – признан был венок из подсолнечников на красном фоне…

Это нововведение эмигрантская печать приветствовала, как высокую милость Гитлера…

Насколько жизнь злосчастных «остов» стала неприглядной, видно хотя бы из того, что русские газетные рептилии избегали касаться этого слишком рискованного вопроса; а власти принимали меры для изоляции «остов» от внешнего мира. «Управление делами российской эмиграции в Германии, – читаем в предписании, адресованном возглавителю военной организации фон Лампе, – объявляет, что русские эмигранты, которые зарегистрированы в управлении или имеют удостоверение о своём русском происхождении, не имеют права входить в связь с рабочими, которые прибывают из освобожденных областей России на работы» (22.5.42). Интересно, что предписание из русского учреждения в русское было написано на немецком языке, а подписано – «заместителем» Бискупского фон Таборицким[229], небезызвестным русской эмиграции по делу об убийстве Набокова…

В приказе фон Лампе по этому поводу прибавлено, что в случае письменных обращений «остов» таковые

Не только установление «русского гетто», но и требование доносительства!..

Точно так же строжайше было воспрещено вступать в сношения с военнопленными.

Любопытно, что после всего этого немецкая пропагандная газета над статьей по поводу мобилизации Советами трудоспособного городского населения для нужд войны, поместила крупный заголовок: «Указ о поголовном рабстве».

11

Русская печать в оккупированных областях. Отношение к немцам русского народа.

По мере продвижения германских армий на Восток на оккупированной ими территории стали выходить в свет русские газеты. До нас доходили лишь редкие случайные номера, но «Новое слово» приводило пространные выдержки из них под общим заголовком – «Возрождение русского слова». Вскоре и на страницах «Нового слова» стали появляться статьи бывших подсоветских авторов, иногда нарочито подобострастные, иногда правдивые и талантливые. Многие из нас, вероятно, с волнением и болью в сердце читали повествование о моральных и физических страданиях, переносимых беззащитным народом нашим в тисках советского режима. В таком широком масштабе, с таким обильным материалом до сей поры не было еще возможности осветить подсоветскую жизнь. И в этом отношении печать, выходившая в России, и бывшие постсоветские авторы сыграли положительную роль. Становилось, однако, жутко за участь тысяч и тысяч людей, имена которых легкомысленно называли газеты в связи с сотрудничеством, чаще всего подневольным, с оккупантами – в случае перемены боевого счастья и перехода местностей из рук в руки.

Но далее, кроме разоблачения большевизма, во всем прочем, будь то местная жизнь, перспективы будущего, заветы прошлого, политическая конъюнктура – во всем чувствовался однообразный штамп и неумеренное славословие. По-прежнему. Изменились только объекты. Газеты из Волыни и Орла, из Минска и Крыма, из «столиц» и местечек, перейдя от одного «отца народов» к другому, взывали в один голос:

«Привет тебе, заря нашей новой счастливой, трудовой, свободной жизни». «Освобожденное крестьянство Орловской области шлет Адольфу Гитлеру, освободителю народов, свою благодарность и желает успеха в деле построения нового порядка среди народов»…

«Магометанское население Бахчисарая благодарит Адольфа Гитлера и заверяет, что тысячи горожан и крестьян всегда готовы встать с оружием в руках на защиту вновь завоеванной свободы и результатами своего труда отблагодарить Вас и ваш народ за все лишения и утраты, которыми завоеваны для нас свобода, право на жизнь и радостный, полезный труд»…

«Слава вождю всех народов и благородной германской нации, бескорыстно поднявший меч за наше освобождение» …

И т. д., и т. д.

Бывший советский профессор Иванов заглядывал в будущее несколько глубже, но и он верноподданно подводил «исторические» обоснования этим настроениям:

«Нужно запомнить раз навсегда, – писал он, – ту совершенно бесспорную истину, что обширность территории государства Российского была источником его слабости. Нужно отказаться раз навсегда от всяких великодержавных устремлений. Поэтому нашей важнейшей задачей должно быть наведение порядка на той территории, которая будет в распоряжении русского народа после окончания этой войны».

Словом … «не тратьте, куме, сил и опущайтеся на дно»…

Таким же оптимизмом дышали печатавшиеся в газетах письма из России офицеров-переводчиков, отправляемых туда призывом и распоряжением Головина. Они славословили заботы оккупантов о местном населении и свидетельствовали о всеобщей радости приходу немцев. Изредка все же проскальзывала скорбная нотка по поводу «нравственных испытаний», переносимых во время реквизиций, допросов, репрессий и экзекуций…

Были ли действительно такие настроения всеобщими в русском народе?

Один из переводчиков писал: «Я замечаю, как это ни печально, почти полное отсутствие патриотического национального чувства. Все, как пленные, так и гражданские лица считают совершенно нормальным, что немцы теперь в России хозяева и никто не говорит и не спрашивает о будущем русском правительстве. То чувство враждебности и оскорбленности национального сознания, которое нам так знакомо у французов, здесь совершенно отсутствует».

Впрочем, дальше автор письма дает объяснение этому «печальному явлению»:

«Однако всё-таки оговорюсь. Лучше обождать и воздержаться от преждевременных заключений. Советский гражданин привык молчать. Меня принимают за немца и потому говорят со мной осторожно, не высказывая всего того, что думают»…

Да, действительно, молчали, не высказывались, научились за 24 года Чеки, ГПУ, НКВД, но потом, когда прошла первая растерянность, больше не молчали, а говорили … огнем ружей