Мировая война - Денис Старый

— До союза здесь далеко, Андрей Лукич, — заметил Владиславич. — И он нам не нужен. Вассалы не поймут, что с джунгарами уже сколько лет воюют.

— Какой союз? О нем знать должны только китайцы, — комиссар пожал плечами. — Русско-джунгарский союз против Китая — вот чего они должны испугаться. Джунгары ударят с запада, мы надавим с севера. Добавьте русские ружья, порох, мастеров… В Пекине сами дорисуют остальное.

Снаружи неожиданно закричали.

Вяземцев повернул голову к выходу и улыбнулся.

— А вот и наш почтальон.

Они вышли из юрты. Над степью висело огромное черное небо, костры уже догорали, ветер шевелил траву. Между юртами мелькнула человеческая фигура.

— Стой! — заорал часовой.

Федор уже бежал к коновязи. Вскочил в седло, ударил лошадь пятками и рванул в темноту.

— Стой! Стрелять буду!

Солдат вскинул ружье. Вяземцев стоял у входа в юрту и смотрел на него. Только смотрел.

Стрелок на мгновение перевел глаза на комиссара, получил едва заметный кивок и прицелился.

Грохнул выстрел. Пуля ушла далеко в сторону.

— Мать твою! — взревел Вяземцев так убедительно, что Савва Лукич едва не поверил сам. — Куда ты стрелял, мазила⁈

— Темно, ваше благородие! — испуганно оправдался солдат.

— В погоню! Четверых! Живо!

Казаки бросились к коням. Правда, один почему-то никак не мог отвязать повод, второй вдруг обнаружил плохо затянутую подпругу, а третий слишком долго искал собственную шапку.

Владиславич посмотрел на Вяземцева.

— Плохо у вас люди обучены.

— Ужасно, Савва Лукич, — с самым серьезным видом согласился комиссар, наблюдая, как беглец растворяется в степи. — Особенно плохо ловят тех, кого ловить не надо.

Посол усмехнулся. Вспомнил тут же разговор.

— Доберется он?

— Должен. Коня ему хорошего оставили.

Савва Лукич резко повернул голову.

— Даже коня? Вы так разорите посольство.

— Не пешком же ему до китайцев идти, — удивился Вяземцев. — И не стоит прибедняться. Даже того серебра, за которое ружья продали — это двадцать коней добрых.

Несколько секунд они молча смотрели в темноту. Стук копыт становился все тише.

— Что он им расскажет? — спросил наконец Владиславич.

Вяземцев загнул первый палец.

— Русский посол тайно встречался с Цэван-Рабданом. — Второй. — Привез новое оружие. — Третий. — Предложил тысячу ружей за золото и обещал потом еще.

— Я ничего не обещал, — заметил Савва Лукич.

— Пока донесение дойдет до Пекина, — усмехнулся комиссар, — там будет уже десять тысяч ружей, пушки и русские офицеры, которые учат джунгар бить китайцев. У страха своя арифметика.

Владиславич некоторое время молчал, глядя туда, где исчез шпион.

— А если китайцы решат, что союз настоящий? — все равно посол не верил в успех.

— Тогда станут сговорчивее.

— А если не станут?

Вяземцев пожал плечами и направился обратно к юрте.

— Тогда, Савва Лукич, придется продать джунгарам не тысячу ружей.

Посол нахмурился.

— А сколько?

Комиссар остановился у входа и оглянулся.

— Сколько золота принесут.

— Так и поступим. И пусть китайцы решают: отдать нам Амур, но остаться и существовать, или нет… и сильно пострадать.

Глава 10

Кенсингтонский дворец. Окрестности Лондона.

19 апреля 1727 года.

Кенсингтонский дворец, такой любимой королями Ганноверской английской династии, располагался в часе езды от Лондона в живописном месте. Дорога к дворцу считалась небезопасной. Потому даже премьер-министру нужно было организовывать выезд к королю, как отдельную военную операцию.

Между тем, именно здесь, а не в Лондоне, в последнее время бурлит светская жизнь.

И не только она, но и политические вопросы решаются. Как и сегодня…

Газета лежала на столе так, словно была не несколькими сложенными листами бумаги, а дипломатической нотой, объявлением войны или, по меньшей мере, личным оскорблением британской короне. Она была прочитала королем от названия до последней буквы. Дважды.

Георг II уже несколько минут ходил от окна к камину и обратно. Был раздражен.

Вообще в последнее время он не в себе. Ганновер… Эти земли, находящиеся на территории Священной Римской империи — вотчина Георга, его любимые просторы, если можно назвать просторами небольшое княжество — были под ударом.

Нет, никто еще не покушался на Ганновер. Пока… Но княжество уже кишит английскими войсками. Такими драгоценными, малочисленными в сравнении с другими армиями Европы, ибо даже под угрозой большой европейской войны Англия не решилась сильно увеличивать армию. Причины были и в кризисе.

Сперва русские, ну или еще кто, так как до сих пор в Лондоне не верили, что северные варвары способны на такие финансовые авантюры, обокрали Англию на несколько миллионов фунтов. Потом еще и флот потерпел не такое в материальном отношении поражение, но позорное. Тут же появились проблемы и оживились конкуренты, прежде всего Голландия. Но и русско-австрийская Ост-Индская Фламанская компания действует все более агрессивно. Биржа просела…

Русские словно бы нависали через Гольштинию над Ганновером. И Георг не хотел слушать, что русские далеко все же по меркам Европы. Все равно — опасность!

Но не только поэтому король не хотел садиться, хотя возле стола стояло удобное кресло с высокой спинкой.

Последние дни короля снова мучил геморрой, о чем придворные, разумеется, предпочитали не говорить даже шепотом, а потому продолжительное сидение доставляло его величеству совершенно не королевские страдания. Возможно, поэтому сегодня Георг был раздражительнее обычного.

Невысокий, крепко сложенный, привыкший держаться по-военному прямо, он даже в домашней обстановке производил впечатление человека, которому куда привычнее отдавать приказы, чем выслушивать пространные объяснения министров. Ему было противна его болезнь, особенно обостряющаяся именно в моменты переживаний.

За высокими окнами моросил мелкий дождь. Стекла покрылись каплями, и расположенный за ними двор казался размытым, словно написанным акварелью.

В камине потрескивали поленья, серебряные часы на каминной полке мерно отсчитывали время. Тяжелые портьеры, темное дерево панелей, несколько портретов предков и большая карта Европы на отдельном столе создавали обстановку скорее рабочего кабинета, чем королевской гостиной. Именно к карте