Кремлевский гамбит 1 - Владимир Неровитов

— Но ведь наше посольство проверили как раз после Ледникова. Вы же сами предупреждали: с нас все вопросы сняты.

— Предупреждал. Спорить не стану, — Кацолапов внимательно посмотрел на зятя. — Только сам должен понимать: новая метла по-новому метет. А работа в Бонне сегодня едва ли не более престижна, нежели работа в Вашингтоне. Тем более что вы даете запланированный результат, а они — не совсем.

Стрелец анализировал услышанное. Как-будто ничего нового он не узнал, но советник на уровне подсознания чувствовал, что тесть недоговаривает. Он решил не торопиться и подождать, пока тот сам скажет, зачем затеял этот разговор. Но неприятная догадка уже маячила на периферии сознания.

— Так вот, Костя, я подумал… А не рекомендовать ли тебя на должность зама? — Арсений Дмитриевич пристально посмотрел на зятя. — А что, Леонид Ильич тобой доволен, слышал, ты и Андропова выручил в последний момент. Едва ли они будут против. С этого кресла тебя никто не подвинет. Сам будешь кукловодить.

Интуиция не подвела Стрельца. Он посмотрел на замминистра и отрицательно покачал головой.

— Костя, подумай! С женой посоветуйся! Такие возможности не каждому выпадают.

— Арсений Дмитриевич, мое дело — дипломатия, а не контрразведка, — уверенно заявил советник. — Правда. Мы здесь делаем важное для страны дело, и у нас это получается. В том числе и благодаря моим усилиям. Я люблю свою работу и не хочу менять ее на копание в обстоятельствах чужих жизней.

— Костя, не понимаю твою реакцию, — отозвался тесть. — Нельзя же быть таким наивным. Сегодня ты в Бонне, а завтра можешь оказаться… Не в Бонне. Это не зависит от твоей воли. И даже — от твоих талантов. А мы хотели бы иметь в создаваемой структуре своего человека. Надежного человека, преданного министерству иностранных дел.

— Но я…

— Давай так, ничего не отвечай мне сейчас, подумай. Переспи с этой мыслью, — Кацолапов хохотнул собственной шутке, — а завтра вернемся к этой теме.

* * *

Июнь 1973 года. Калифорния, Сан-Клементе. Вилла президента Никсона

В этот день прибрежная вилла номер один Соединенных Штатов — La Casa Pacifica, известная всей Америке как «Западный Белый дом», выглядела по-особому. Солнце медленно опускалось в Тихий океан, окрашивая воду и белые оштукатуренные стены особняка в испанском стиле в густые золотистые и багровые тона. Воздух, пропитанный солью и ароматом цветущих олеандров, умиротворял. Все способствовало тому, чтобы валяться на пляже, плавать и ни о чем не думать.

Но это в другой жизни. Обитатели La Casa Pacifica готовились к неофициальному приему у бассейна в честь Генерального секретаря ЦК КПСС Леонида Ильича Брежнева. Территория вокруг была украшена огромными в полчеловеческого роста терракотовыми вазами, полными гигантских желтых хризантем. Цветы были выбраны неслучайно: они символизировали искреннюю дружбу, открытость намерений, а также служили пожеланием удачи и благополучия. Для президента и советских гостей определили место под навесом с черепичной крышей, расположенное как раз напротив бассейна.

Среди приглашенных были не только звезды первой величины: Дэбби Рейнолдс, Клинт Иствуд, Фрэнк Синатра, Рой Дисней, Джеймс Стюарт, но и будущий президент Соединенных Штатов Рональд Рейган. Киссинджер пришел на прием с потрясающе красивой женщиной. Брежнев с завистью посмотрел на советника по национальной безопасности.

Это была Джилл Сент-Джон — знаменитая голливудская актриса, которая всего пару лет назад блистала на экранах в роли девушки Джеймса Бонда в фильме «Бриллианты навсегда». Ее ярко-рыжие волосы горели в лучах заходящего калифорнийского солнца, а изумрудное платье выгодно подчеркивало безупречную фигуру.

Советский лидер пребывал в превосходном расположении духа. На нем был светлый, свободно сидящий пиджак, в руке дымилась неизменная сигарета. Переводчик Виктор Суходрев, словно тень, следовал за Генсеком, который был нарасхват. Американцам было страшно интересно, каким же был на самом деле этот русский, которым еще совсем недавно пугали детей.

Брежневу было еще интереснее. Настроенный на мирное сосуществование, он хотел лучше понять этих людей, их образ жизни, ценности, радости, страхи и опасения.

«Радуется как ребенок, — подумал Громыко, наблюдая, как Брежнев оживленно жестикулирует. — Для него эта Америка — словно оживший голливудский фильм».

Министр не верил в эту дружбу, а улыбки считал фальшивыми. Андрей Андреевич не без оснований полагал, что это потепление носит временный характер, что американцы продают СССР дружбу, потому что им самим сейчас тяжело. Но как только они залижут раны после Вьетнама и разберутся со своими внутренними склоками, они снова покажут зубы.

Главный советский дипломат также знал — это лучшее время для достижения взаимных договоренностей. Открытое, экспрессивное поведение Генсека его порой смущало. Он сам так бы не смог, хотя проработал в США не один год и неплохо знал эту страну, а вот у Брежнева получалось. И заморским собеседникам это нравилось.

— А кто это? — Громыко задал вопрос госсекретарю Роджерсу, указывая на высокого подтянутого мужчину с безупречной голивудской укладкой.

— С господином Брежневым? — переспросил Роджерс.

— Да.

— Ах, этот! Это Рональд Рейган — губернатор Калифорнии. Со съемочной площадки прямиком в большую политику, — съязвил госсекретарь.

Громыко заметил, что внимание Брежнева переключилось. Из-за спины Рейгана показался широкоплечий, мускулистый мужчина с обветренным лицом и тяжелым подбородком.

— Чак! — воскликнул Брежнев по-русски, и его лицо озарилось восторгом.

Это был сам Чак Коннорс — знаменитый американский актер, звезда любимого Брежневым культового ковбойского сериала «Стрелок». Коннорс, привыкший к обожанию публики, явно не ожидал такого бурного восторга от лидера мирового коммунизма. Брежнев сделал шаг вперед и, нарушая все мыслимые и немыслимые протоколы, крепко обнял огромного актера. Гости вокруг дружно рассмеялись и захлопали. Коннорс, широко улыбаясь, легко приподнял невысокого Брежнева над землей, что вызвало настоящий экстаз у репортеров, чьи камеры защелкали с удвоенной силой.

«И как у него это получается? — с изрядной долей зависти подумал Никсон, глядя на эту сцену. — Ведет себя так, словно приехал не из суровой России, а из соседнего штата. А если бы мне встретился какой-нибудь суперартист из СССР, узнал бы я его?».

Тем временем Коннорс, подмигнув Никсону, повернулся к своему помощнику, который держал в руках продолговатую коробку, обтянутую дорогой кожей.

— Господин Генеральный секретарь, я знаю, что вы цените настоящую мужскую классику, — пробасил любимый артист Генсека, открывая футляр. — Это подарок от меня и от всей старой гвардии Голливуда.

В коробке, выстланной красным бархатом, лежали два новеньких револьвера, сверкавших вороненой сталью.