Кремлевский гамбит 1 - Владимир Неровитов

— Тех, кто его отправил, — ответил Кацолапов. — Хунта в Союзе могла пройти сразу после войны, но тогда Иосиф караулил. А теперь извините — время ушло навсегда. Идиоты заигрались, не понимают, но, может, это и к лучшему. Андропову будет легче вычистить конюшни.

— Тогда о ком речь? — Стрелец посмотрел на тестя.

— О самых преданных… О друзьях… О товарищах… О людях, для которых Леонид Ильич является залогом их собственного процветания и благополучия.

«А ведь и верно, — подумал Стрелец. — С тех пор как Брежнев встал у руля, единственное, что по-настоящему грозило представителям высшей номенклатуры, — это отставка и пенсия. Такого в советской системе до Леонида Ильича никогда не было». Но вслух этого говорить не стал.

— Нелогично… — уверенно обронил советник.

— Что нелогично? — Кацолапов поднял умные глаза на зятя.

— Слабый арбитр — а это, насколько я понимаю, его основная роль внутри партии, — не может быть гарантом сохранения баланса, — Стрелец уверенно посмотрел на тестя.

Кацолапов задумался. В словах зятя имелся глубокий смысл.

— Ты хочешь сказать, что он все время должен быть сильнее остальных?

— Я хочу сказать: не стоит складывать лапки раньше времени, — усмехнулся Стрелец.

— Мне надо подумать, — после долгой паузы заявил тесть.

— О чем, если не секрет?

— Какую пользу можно извлечь из твоего наблюдения, — в тон ему рассмеялся Арсений Дмитриевич.

* * *

Июнь 1973 года. Калифорния, Сан-Клементе. Вилла президента Никсона

«…Скажу прямо: лично я также рад, что этот визит дал мне возможность получить некоторые собственные впечатления об Америке, увидеть отдельные аспекты американского образа жизни, встретиться с видными государственными и общественными деятелями вашей страны и соприкоснуться с жизнью американцев, — говорил в камеру советский лидер, стараясь произвести самое благоприятное впечатление на американских телезрителей. — Вы прекрасно знаете, что в прошлом отношения между нашими странами развивались весьма неравномерно. Были периоды застоя, были взлеты и падения. Но я, пожалуй, не ошибусь, если скажу, что значение хороших отношений между Советским Союзом и Соединенными Штатами всегда было совершенно очевидно для наиболее дальновидных государственных деятелей…»

Брежнев смертельно устал. Давало о себе знать напряжение последней недели, разница во времени, к которой он так и не привык, и огромная ответственность, которую Генсек взял на себя. Запись телевизионного обращения к американскому народу не на шутку вымотала его.

В качестве суфлера организаторы использовали огромные листы картона, на которых был записан текст. Но поскольку дело происходило во внутреннем дворике президентской виллы La Casa Расifica, своевольное солнце периодически попадало ему в глаза, и Брежнев опасался, что может сбиться или показаться в кадре зажмурившись.

В принципе, Леонид Ильич мог бы справиться сам, без этих дурацких подсказок, лишь время от времени поглядывая в заметки, но у телевизионщиков были свои предубеждения, свои правила и строгий регламент.

Годом ранее Никсон уже выступал перед советскими людьми, но этот факт ничуть не умалял ответственности, с которой Генсек подошел к делу. Еще дома, отправляясь в Соединенные Штаты, он поставил перед собой задачу показать американцам человеческое лицо своей страны, донести до них мысль о том, что на том конце планеты живут такие же люди, как и они. Люди, которым не чужды радость, сомнения, надежды, страхи, стремление жить лучше и дружить — вопреки расстояниям и недальновидным политикам.

Наконец съемочная группа дала команду «Стоп, снято!».

Леонид Ильич с облегчением выдохнул. Напряжение, державшее Генсека последний час медленно отпускало. К нему тут же подбежал один из американских продюсеров, рассыпаясь в комплиментах и уверяя, что это обращение растопит сердца миллионов телезрителей от Нью-Йорка до Лос-Анджелеса. Брежнев одобрительно кивал, но мысли его были уже о другом. Ему чертовски хотелось курить.

Расстегнув верхнюю пуговицу светлого пиджака, Леонид Ильич медленно пошел по дорожке. С океана потянуло приятным прохладным бризом, принося долгожданное облегчение. Позади, на лужайке у бассейна, официанты уже расставляли бокалы для вечернего коктейля, а из динамиков негромко лился мягкий джаз. Политика мира и разрядки, в которую он вложил столько сил, в эти минуты казалась свершившимся фактом.

Навстречу спешил Никсон. Американский президент выглядел удовлетворенным, в его глазах читалось искреннее уважение.

— Отличная работа, Леонид, — от чистого сердца произнес Никсон, пожимая руку Генсеку. — Ты говорил как человек, который по-настоящему верит в свои слова. У нас такое любят! Американцы это оценят!

— Дик, я всего лишь старался передать атмосферу, которую тебе удалось создать. Телезрители должны знать, что холодная война закончена!

Киссинджер наблюдал за этой сценой из дома. Если бы он не был так уверен в том, что дни Никсона сочтены, ему, пожалуй, пришлось бы начать беспокоиться. Крепкая советско-американская дружба никак не входила в его планы. Впрочем, не только эта, но и любая другая — «хитрый Генри» предпочитал апеллировать исключительно к интересам. С его точки зрения, доминирование в Азиатско-тихоокеанском регионе стоило многого, если не всего. Но и позволить Советам на этой почве сблизиться с Европой он тоже не мог. Не вышло с Веной, получится с чем-нибудь другим!

Громыко, абсолютно бесшумно появившийся в гостиной южной президентской резиденции, наблюдал за Киссинджером. Он видел того насквозь и понимал, что советник по национальной безопасности мудрит, а все его реверансы в сторону Советского Союза — это лишь приемы в большой политической игре. «За этим умником нужен глаз да глаз, — подумал Андрей Андреевич. — Жаль, что в Вашингтоне у меня нет такой команды, какую удалось собрать в Бонне».

Из Москвы до министра доходили тревожные слухи. Намерения некоторых товарищей по Политбюро, в которое Андрея Андреевича ввели совсем недавно с легкой руки Леонида Ильича, ограничить полномочия Генсека серьезно тревожили его. Опытнейший дипломат не понаслышке знал, что чувствовала номенклатура в конце тридцатых и после войны — до самой смерти Сталина. Он не имел ни малейшего желания вновь очутиться в атмосфере всеобщего недоверия и инфернального страха. «Если это случиться, во власти начнется хаос, — подумал он. — А следом… Следом откат к прошлому». Еще меньше он хотел, чтобы мир очутился на пороге новой войны. В этом смысле они с Брежневым были полными единомышленниками.

— Ах, Андрей, я и не заметил, как ты вошел, — воскликнул Киссинджер, обратив внимание на советского коллегу.

— Рад тебя видеть Генри, — ответил Громыко. — Смотрю, ты тоже подустал.

— Ну, знаешь, подобный марафон достанет любого, даже такого трудоголика, как я, — негромко