Кремлевский гамбит 1 - Владимир Неровитов

— Странно, но я вообще ничего не слышал об этом политическом назначенце… — Истомин выразил вслух терзавшее его сомнение.

— Леша, я и сам узнал перед самым вылетом, — развел руками замминистра. — Партийный идеолог средней руки из Куйбышевской области.

— Сколько у нас времени? — задал резонный вопрос Стрелец.

— Месяц, не больше, — Кацолапов пристально посмотрел на зятя. — Серафима Павловна, а вы что думаете по этому поводу?

Царева оживилась. Про себя она уже решила: если никто за столом так и не удосужится спросить ее мнения, она попросту откажется от перспективы возглавить посольский партком.

— Даже не знаю, что и думать, Арсений Дмитриевич, — негромко начала она. — Я ведь обычная секретарша. А тут — такая ответственность. И потом, совершенно непонятно, как к этому отнесутся на Старой площади. Все-таки за ними остается последнее слово.

— Серафима Павловна, скромность — это хорошо, но не за этим столом, — перебил ее замминистра. — Здесь мы можем себе позволить называть вещи своими именами. Вы ведь прекрасно понимаете, что подобные предложения не делаются просто так. Мы уже обсудили этот вопрос с Андреем Андреевичем, и он полностью на вашей стороне. А то, что партийная организация останется за нашим министерством — это часть достигнутого компромисса.

— Так, может, Константин Иванович… — несмело предложила она. — Или Игорь Прокопьевич…

На Серафиме Павловне, несмотря на ее скромный официальный статус, в посольстве и так лежало слишком много обязанностей. И она себе плохо представляла, где найдет время для общественной нагрузки. Тем более — такой ответственной.

— Серафима Павловна, — по-доброму усмехнулся Арсений Дмитриевич, — вижу, вы не на шутку разволновались.

— Почему? — не сразу поняла она.

— Я ведь четко сказал, что руководство партийной организации останется за нашим министерством, а за комитетом — секретный отдел, — многозначительно уточнил замминистра.

— Простите, Арсений Дмитриевич, что-то я действительно разволновалась, — улыбнулась она.

Стрелец с удовольствием наблюдал за этой словесной дуэлью. Ему, человеку из ХХI века было безумно интересно своими глазами увидеть механику аппаратных игр в Советском Союзе. Он завороженно следил, как выстраивался баланс сил и какими усилиями удавалось удерживать противоборствующие ведомства от открытого столкновения. Стрелец по-новому взглянул на своего тестя. Как оказалось, Арсений Дмитриевич принадлежал к тому редкому типу игроков, которые на любой поворот событий всегда имеют в запасе несколько беспроигрышных вариантов.

— Ну так что, Серафима Павловна? — голос Истомина вернул всех к реальности. Посол мягко улыбнулся, стараясь сгладить озвученный Кацолаповым суровый подтекст. — Возражения, как я понимаю, не принимаются? Раз Арсений Дмитриевич лично приехал, чтобы озвучить это решение, нам остается только подчиниться.

Царева медленно выдохнула. Она посмотрела на свой бокал с шампанским. Подобного поворота Серафима Павловна не ожидала. Не то чтобы у нее совсем не было амбиций — в этом случае она просто не справилась бы со своей работой — но она была абсолютно уверена, что выше имеющейся должности ей никогда уже не прыгнуть. И вот ей, обычной секретарше, только что сделали совершенно неожиданное предложение. Отступать было некуда.

— Я сделаю все, что в моих силах, Арсений Дмитриевич, — негромко, но отчетливо произнесла она, выпрямив спину. — Раз партия считает, что я справлюсь, подводить министерство не имею права.

— Вот и чудно! — Кацолапов с видимым облегчением откинулся на спинку кресла и поднял свой бокал с виски. — За точное понимание момента, которое всегда отличало наших дипломатов! За Серафиму Павловну!

* * *

Июнь 1973 года. Борт Генсека Брежнева

За спиной Генсека осталась безумно насыщенная политическая неделя в США. На авиабазе Эндрюс только что завершилась торжественная церемония прощания: отгремели оружейный салют и звуки военного оркестра, закончились объятия с вице-президентом Спиро Агню. Главный борт Советского Союза взял курс на Париж.

В личном салоне Генсека правительственного Ил-62 царила расслабленная атмосфера. Леонид Ильич с удовольствием снял пиджак и натянул свой любимый вязаный кардиган. Только сейчас он по-настоящему почувствовал, как сильно вымотался за эти дни. Брежнев устроился в широком кресле, с удовольствием вытянув ноги. Семь дней под прицелом сотен американских телекамер, обращение к телезрителям США, подписание документов, изнурительные ночные дискуссии с Никсоном в Кэмп-Дэвиде и Сан-Клементе — все это наконец осталось позади. Основное было сделано — Соглашение о предотвращении ядерной войны лежало в портфеле Громыко.

Рядом, за небольшим столиком, заваленным шифровками и вырезками из американской прессы, устроился его помощник по международным делам Андрей Александров-Агентов. Чуть поодаль бессменный переводчик Виктор Суходрев перебирал свои блокноты, делая финальные пометки.

— Ну что, Андрей, американскую страницу перевернули, — Брежнев достал из пачки сигарету Marlboro, щелкнул зажигалкой и с наслаждением затянулся. — Впереди Франция. Помпиду, ревнует, боится, что мы с Никсоном поделим Европу у него за спиной. Как будто это возможно…

— В Орли все готово к встрече, Леонид Ильич, — Александров-Агентов поправил очки, не отрываясь от документов. — Президент Помпиду с нетерпением ждет вас в Рамбуйе. Для него этот визит — тоже козырь. Парижу важно показать, что он остается ключевым субъектом европейской разрядки, а не бедным родственником, бессильно наблюдающим за диалогом Москвы и Вашингтона.

— Вот и отлично, — Генсек удовлетворенно прищурился, выпуская сизый дым. — Мы ему субъектность, Помпиду нам — поддержку в Хельсинки. Поручим ему самому проинформировать Западную Европу об итогах нашей поездки в Вашингтон.

Брежнев повернул голову к иллюминатору. Где-то там, далеко внизу, расстилался бескрайний океан. Отправляясь в Америку, советский Генсек рассчитывал, что две супердержавы станут существенно ближе друг к другу. Но этого пока не случилось.

— Виктор, — обратился он к Суходреву. — Позови мне, пожалуйста, Громыко.

Андрей Андреевич неслышно зашел в брежневский салон. От обилия табачного дыма он невольно скривился. Несмотря на долгий перелет впереди, министр иностранных дел оставался в костюме, застегнутом на все пуговицы.

Глядя на соратника, Брежнев подумал, что тому, скорее всего, невероятно трудно жить. Сам Леонид Ильич плохо представлял, что бы с ним стало, не умей он вовремя отпускать даже самый сложный, неподдающийся решению вопрос.

— Присаживайся, Андрей, — Брежнев указал на кресло напротив и стряхнул пепел с сигареты. — Устал?

— Напряжение было колоссальным, Леонид Ильич, — уклончиво ответил Громыко, опускаясь в кресло напротив. Свой портфель он аккуратно положил на колени. — Но результат в области разрядки того стоил.

— То-то и оно, — привычно в нос произнес Брежнев, —