Рациональность: от ИИ до зомби - Элиезер Шломо Юдковски

более полном описании. Законы, которые мы открыли, оказались бы подобны законам статистической механики: количественным выражениям неопределённости. Это вряд ли сделало бы уравнения «бессмысленными»; частичное знание и есть смысл вероятности.

Однако теорема Белла делает гораздо менее правдоподобной идею о том, что квантовые уравнения представляют собой частичное знание о чём-то детерминированном — подобно тому как статистическая механика поверх классической физики является частичным знанием о чём-то детерминированном. И даже в этом случае квантовые уравнения не были бы «бессмысленными» в обычном понимании этого выражения; они были бы «статистическими», «приближёнными», «неполными» или, в худшем случае, «ошибочными».

Перед нами уравнения, дающие отличные предсказания. Вы говорите, что они «бессмысленны». Тогда я спрашиваю, что же определяет результаты моих экспериментов? Вы не можете ответить. Хорошо, но как тогда вы оправдываете исключение возможности того, что квантовые уравнения дают столь отличные предсказания просто потому, что они, ну, скажем, осмысленны?

Я вовсе не хочу упрощать вопросы реальности или смысла. Но чтобы назвать что-то «бессмысленным» и заявить, что спор разрешён, закончен, закрыт и исчерпан, у вас должна быть теория, объясняющая, как именно оно бессмысленно. И когда ответ будет дан, сам вопрос уже не должен казаться загадочным.

Как вы, возможно, помните из «Семантических знаков „Стоп“», существуют слова и фразы, которые являются не столько ответами на вопросы, сколько когнитивными сигналами светофора, указывающими, что вам следует прекратить задавать вопросы. «Почему вообще что-то существует? Бог!» — классический пример, но есть и другие, такие как «Élan vital!»

Скажите людям «заткнись и считай» из-за того, что вы не знаете, что означают вычисления, и не пройдёт и пяти лет, как призыв «Заткнись!» замаскируется под позитивную теорию квантовой механики.

Я испытываю глубочайшее уважение к любым физикам прошлого, которые хотя бы приблизились к тому, чтобы действительно заткнуться и считать, которые были искренне сдержанны в оценках того, что они знали, а чего нет. Это лучшее, что они могли сделать, не будучи Хью Эвереттом, и я присуждаю им пятьдесят очков рациональности. Моё презрение припасено для тех, кто истолковал фразу «Мы не знаем, почему это работает» как позитивное знание о том, что эти уравнения определённо не реальны.

Я имею в виду, что если бы этот трюк работал, он был бы слишком хорош, чтобы ограничивать его лишь одной областью. Почему бы физикам не использовать лазейку «нереальности» за пределами квантовой механики?

— Послушайте, разве ваша новая «теория пряжи» не противоречит специальной теории относительности?

— Да бросьте, эти уравнения бессмысленны. Кстати, а разве ваша модель «хаотично-злой инфляции» не нарушает CPT-симметрию?

— Мои уравнения ещё более бессмысленны, чем ваши! Так что ваша критика вдвойне не считается.

А если и это не сработает, попробуйте выписать себе карту «Бесплатный выход из тюрьмы».

Если во всей этой истории и есть мораль, то она заключается в том, как же трудно оставаться в состоянии признанного замешательства, не придумывая историю, приносящую чувство завершённости, — как трудно удержаться от того, чтобы манипулировать собственным невежеством, выдавая его за имеющееся у вас твёрдое знание.

*

239. Если бы многомировая интерпретация появилась первой. Не то чтобы я утверждаю, будто справился бы лучше, родись я в то время, а не в это...

Макроскопическая декогеренция, также известная как многомировая интерпретация, была впервые предложена в статье Хью Эверетта III в 1957 году. Статью проигнорировали. Джон Уилер велел Эверетту обратиться к Нильсу Бору. Бор не принял его всерьез.

Раздавленный неудачей, Эверетт ушел из академической физики, изобрел обобщенное применение множителей Лагранжа в задачах оптимизации и стал мультимиллионером.

Лишь в 1970 году, когда Брайс Девитт (автор термина «многомировая интерпретация») написал статью для Physics Today, широкое научное сообщество впервые узнало об идеях Эверетта. С тех пор макроскопическая декогеренция постоянно находит новых сторонников и сегодня, возможно, является преобладающей точкой зрения (а возможно, и нет).

Но представьте, что декогеренция и макроскопическая декогеренция были бы осознаны сразу после открытия квантовой запутанности в 1920-х годах. И представьте, что никто не предлагал теорий коллапса вплоть до 1957 года. Стала бы популярность декогеренции сегодня неуклонно падать, в то время как теории коллапса медленно набирали бы обороты?

Представьте альтернативную Землю, где самый первый физик, открывший запутанность и суперпозицию, воскликнул: «Святые угодники, да там же чертова прорва других Земель!»

За прошедшие годы было предложено множество гипотез, объясняющих загадочные вероятности Борна. Но никто до сих пор не предложил постулат коллапса. Эта возможность просто никому не приходила в голову.

И вот однажды Хьюв Эретт заходит в кабинет Бильса Нора...

— Я просто не понимаю, — сказал Хьюв Эретт, — почему никто в физике, кажется, даже не интересуется моей гипотезой. Разве статистика Борна — это не величайшая загадка современной квантовой теории?

Бильс Нор вздохнул. Обычно он даже не стал бы тратить время, но что-то в этом молодом человеке заставило его попытаться.

— Хьюв, — говорит Нор, — каждый физик ежегодно встречает десятки людей, которые думают, что объяснили статистику Борна. Если ты придешь на вечеринку и скажешь кому-нибудь, что ты физик, то с вероятностью как минимум один к десяти у этого человека окажется новое объяснение статистики Борна. Это одна из самых известных проблем в современной науке, и, что еще хуже, это проблема, которую, как кажется каждому, он способен понять. Чтобы привлечь к себе внимание, новая гипотеза Борна должна быть... чертовски хороша.

— И это, — говорит Хьюв, — это не хорошо?

Хьюв указывает на статью, которую принес Бильсу Нору. Статья короткая. Заголовок гласит: «Решение проблемы Борна». Текст статьи гласит:

При проведении измерения квантовой системы все части волновой функции, кроме одной точки, мгновенно исчезают, причем уцелевшая часть выбирается недетерминированным образом, определяемым статистикой Борна.

— Давай я точно удостоверюсь, — осторожно говорит Нор, — что правильно тебя понял. Ты говоришь, что у нас есть волновая функция — эволюционирующая согласно уравнению Уилера — Девитта — и вдруг вся эта волновая функция, за исключением одной части, просто спонтанно обращается в ноль. Везде одновременно. И это происходит тогда, когда мы там, на макроскопическом уровне, что-то «измеряем»?

— Именно! — говорит Хьюв.

— То есть волновая функция знает, когда мы ее «измеряем». Но что именно представляет собой «измерение»? Как волновая функция узнает, что мы здесь? И что происходило до того, как появились люди, чтобы что-то измерять?

— Гм... — Хьюв задумывается на мгновение. Затем он тянется к бумаге,