Сколько лет, сколько зим… - Мария Семеновна Корякина-Астафьева

печали и раздумий о судьбах русского народа. В этих щемящих строках рождалась высокая поэзия. Она будила в нас мысль, заставляла думать… В его таланте явилось для нас что-то неожиданное, но большое и важное. Мы навсегда запомним его чистую, пусть и недопетую песню».

Бывшая жена поэта, Генриетта Меньшикова, приехала из Тотемского района — ехала на грузовой машине всю ночь, — сидела по-русски красивая, скорбная и одинокая. Она долго-долго смотрела на лицо покойного мужа, не сдержалась, зашлась в рыданиях. После, поняв, что скоро все кончится, что скоро его совсем не будет, остановила в себе плач и уже не сводила с него взгляда.

Разобрали венки, подняли гроб и понесли. На кладбище было долгое прощание, короткие, горькие, клятвенные речи. Я все пыталась до конца понять, — осознать, что вот ушел из жизни Николай Михайлович Рубцов. Чувство такое, будто не один он ушел из жизни, а много поэтов, прекрасных внешне и духовно, умных и интересных, ярких и содержательных, добрых, мудрых, сложных, наивных, нежных… И мысленно все повторяла: «Прости, дорогой Коля, за то, что мы, живые, так мало думаем и делаем для того, чтобы люди жили долго, жили чистой и достойной жизнью и сами были бы достойны ее, потому что не всегда способны понять, оправдать и научить добру ближнего своего… Прости меня…»

А потом было все: и плач, и споры, как уж повелось на Руси, все запоздало казнились, что не уберегли талант, не уберегли друга.

Домой вернулись поздно, и не одни, но ночевать остался только Борис Примеров, приехавший, на похороны. Разошлись по разным углам, спали и не спали. В шестом часу утра пришли вологодские писатели, принесли с собой бутылку, с которой приходил к одному из них покойный Николай, и вот налили в нее водки и принесли. Разбудили и Бориса Примерова. Расположились в кухне. Кто пил чай, кто водку, кто сидел просто так, говорили о Коле, утверждали, что талант просто так не дается, непременно с возмездием… Крест тяжкий и смерть трагическую, преждевременную судьба уготовила и Николаю Рубцову. Говорили о том, как жалко его…

Борис помешивал ложечкой чай в стакане, слушал и молчал, а потом тоже заговорил:

— Я много думал, и вчера, и нынче ночью… Когда вчера сидел на поминках Коли, в том большом зале и слушал… Все говорили: «Друг… друг… друг». И никто не сказал: «Я не был другом…» И мне все казалось, будто я не на поминках у Коли, а в общежитии Литинститута, где запросто называют другом и запросто предают… Думал о безвременной кончине Коли. Думал о том, что душить, давить — свойственно зверю, животному… Думал и о том: почему, как, когда оторвался человек от животного, возвысился над ним? Причиной тому, наверное, все-таки чувство, построенное на высочайшем из наслаждений — любви, и человек сделал из него святость… И вот душе нужно стало тело, прекрасное, дающее наслаждение и силу, чтоб душа могла на него опираться, жить им… Смотрите, что получается: «Распрямись ты, рожь высокая, тайну свято сохрани…» — Свято! Прекрасно!.. Коле недоставало тела могучего и прекрасного, на которое могла бы опереться его душа…

После смерти Николая Рубцова мы уже не собирались так, как это бывало при нем, погулять, попеть, поговорить, потому что каждый в душе казнился, что не сделал чего-то главного, чтобы уберечь поэта от гибели!.. Смерть его всех нас разъединила…

Горькие, тревожные, беспокойные пошли дни. Телефон не умолкал. Звонили знакомые и незнакомые, горевали, сочувствовали, спрашивали, что да как… Многие из писателей разъехались кто куда, чтоб в отдалении и в тиши пережить горе и боль утраты. Мы уехали на Урал, в свою милую, забытую богом и людьми, деревеньку Быковку. Идем… Морозец градусов восемь-десять, кругом ни души! Небо в звездах и месяц… И тишь кругом! И бело! Сразу вспомнилось, как Коля рассказывал что видел во сне свою маму: «Дом. Крыльцо. На крыльце белый-белый снег — и на нем стоит мама!..»

Виктор Петрович скинул рюкзак, снял шапку и только стал вешать полушубок на вешалку, воскликнул горестно: «Ох ты, Коля. Коля! Что же ты с собою сделал когда такая красота на земле!..» На другой день лег отдохнуть после бани, взял Колин сборник стихов, начал читать. Дочитал и раздумчиво сказал: «Эти стихи я много раз читал и перечитывал, а вот сейчас кажется, что мало их знаю, видимо, теперь они уже обрели особый смысл! Прекрасные стихи!»

Как-то вычитала в газете: «Радуйтесь, что он был!» (речь идет о великом композиторе). Прочитала и задумалась.

Ведь давно известно: горе не любит оставлять радость в одиночестве. Так было, так есть и так будет всегда… Только чему радоваться-то?!

Когда я писала воспоминания о поэте Рубцове, тоже не раз задумывалась: Николай Рубцов — хороший поэт, и я его знала лично. Так что лучше: или я знала бы его отдаленно, воображением, по портретам и его стихам представляла бы его себе?.. Или то, что мы были с ним знакомы, я слышала его голос, видела его улыбку или глубокую печаль в его пронзительном взгляде… и оттого так глубоко и больно переживаю его трагическую кончину?.. И всякий раз мысленно боязливо озиралась как бы при этом: «Господи! Да возможно ли так думать?!»

Я, прожив уже большую жизнь, знаю, к примеру, как нелегко быть женой, и не только творческого человека, писателя, а вообще — как она многое должна уметь: воспитывать детей, вести дом, готовить пищу, распоряжаться семейным бюджетом, неплохо, если еще и уметь сшить-перешить, связать, принять гостей, поддержать беседу… Короче — нужно постоянно «быть на уровне».

Мне, к сожалению, не дано знать, как много умел, как много желал и как о многом мечтал убитый поэт Николай Рубцов.

Не знаю и того, чем была наполнена жизнь Л. Дербиной и какою она была бы женой. А Николаю нужна была надежная опора, как в жизни вообще, так и для того, чтоб он достойно, вдохновенно и в то же время мучительно и мужественно нес бремя своего таланта… Я знаю, что Л. Дербина была матерью малолетней тогда дочери. Возможно, став женой Николая Рубцова, она бы проявила себя во всем том, о чем сказала я, и во многом другом. Но чтоб женщина, мать, убила своими руками любимого человека, мужа, поэта?! Этого мне не постигнуть.

В газете «Труд» от 10.XI.1990 года — информация «Даже страшно становится мне» — это название обозначено самой Дербиной, а публикация озаглавлена — «В крещенские морозы». В ней рассказывалось об обстоятельствах