Я рождён от дьявола - Жан-Кристоф Гранже

Пора признать главное.

Мой отец не был ни плохим отцом, ни жестоким мужем.

Он был, проще говоря, дьяволом.

3

Меня зовут Мишель. Мне двадцать два года. Я живу недалеко от Венсенского леса, со стороны Марешо, то есть в 12-м округе. Вместе с родителями мы живем в недорогой квартире, принадлежащей RIVP (Парижскому городскому жилищному управлению), в одном из тех красных многоквартирных домов, которые стоят у въезда в Париж.

Я не из тех, кто жалуется, но мое детство было непростым. Я пережил войну, которая еще больше осложнилась болезнью, которую никто не мог диагностировать. После освобождения я выздоровел. Я помню ликование того времени. Я снимаю на плечах отца парад танков по бульвару Сульт. Среди грохота гусениц по булыжнику французы кричат ​​о своей радости, облегчении — я наконец-то могу возродиться.

Но бывают и другие несчастья, но, как бы там ни было, вот я, в конце 1950-х, молодой офисный работник, как и многие другие. Я стильный, занятой, беззаботный. Всю неделю я играю роль белого муравья в пыльном, раздражающем дух офисе адвоката.

Я не жалуюсь. Утром я подаю документы. Днём я спешу в суд, чтобы вручить судебные приказы. Моя сестра Даниэль, которая на два года старше меня, делает то же самое. Нам удаётся встретиться и выпить гренадин в кафе Deux Palais. Мы болтаем, наблюдаем, постоянно смеёмся. Мы подшучиваем над стажёрами-юристами, которые за нами бегают!

Всё это не имеет значения – я имею в виду будни. Важны, даже необходимы, выходные. Именно тогда я достаю свои клетчатые платья, туфли с крылышками, сумку Balmain – я очень горжусь ею, я купила её на зарплату – и перехожу бульвар Марешо.

Я иду по этой главной улице, в которой царит утраченная атмосфера, мимо небольшой школы с огороженным двором, полуразрушенного спортивного поля, дома престарелых, платанов… Своего рода промежуточный мир, который уже не Париж и еще не Сен-Манде.

И вдруг – деревня. Площадь перед ратушей, квадратная, как двор казармы, окруженная липами и каштанами, перпендикулярная аллея, яркая и солнечная, колокольня церкви…

Я хорошо знаю Сен-Манде. Я училась там, в Институте Севинье, которым управляют монахини. Этот город — Нейи Востока. Красивый и богатый, он выходит на зеленые просторы Венсенского леса. Он полон спокойствия и буржуазного комфорта. Это рай для ограниченных мечтаний и солидных активов. Просто глядя на эти небольшие здания, каждое из которых демонстрирует свой стиль и нотку тщеславия, просто прогуливаясь по этим аккуратным тротуарам, лишенным магазинов и прохожих, чувствуешь ревнивую и сдержанную реальность богатства, утопающего в его зелени.

Но для меня этот город имеет другую реальность. Каждые выходные мы с моей компанией встречаемся здесь, в кафе «Де ла Террас». Мы смеемся, курим, пьем пиво… Время не идет, оно летит, шуршит в шелковистом шелесте наших платьев. Замшевые диваны скрипят, когда мы с них сползаем. Из музыкального автомата гремит музыка в стиле йе-йе. Нас называют «золотыми мальчиками», и кажется, будто этот ярлык нас защищает. С нами ничего не может случиться!

Будущее уже здесь, мы думаем о нём, да, но без опасений. Франция процветает, Алжир — конец света, или почти конец, нам просто нужно позаботиться о себе здесь и сейчас. Посмотрим, что будет потом. С каждым днём мы становимся немного бессмертнее.

Именно в этой атмосфере ликования я и встретил его.

Жан-Клод — настоящий уроженец Сен-Манде. Сын богатого промышленника, он живет в одном из самых элегантных районов города. Он студент-медик и владеет великолепным кабриолетом Triumph. Нет причин сопротивляться, да и я не могу. Жан-Клод — принц на белом коне. Он выглядит так, будто сошел со страниц фильма Жака Деми или, что еще более вероятно, фильма Роже Вадима. Он — воплощение самых смелых мечтаний юной девушки в истинном стиле шестидесятых.

Возможно, я романтик, но впервые я вижу его сквозь дымку — сигаретный дым — под звон колокольчиков — бамперами пинбольного автомата… Невысокий (он носит обувь на каблуках), он из тех, кто отличается «темнокожим обаянием». Цвет его кожи — черный. Его костюмы, волосы, глаза… Его белые рубашки служат лишь одной цели: подчеркнуть его величественную, сияющую красоту, обрамить его, словно край камеи…

Его глубокий голос пленителен, но я не зацикливаюсь на нем — такова природа такого тембра: ты наслаждаешься им, ощущаешь его воздействие, а потом забываешь о нем… У некоторых людей есть дар красноречия. Жан-Клод же, напротив, смеется над каждым словом. Он превращает любой разговор в платформу счастья, в трамплин для радости и беззаботности.

Один важный момент: он старше меня. Всего несколько лет, но это имеет огромное значение. Он уже не ребенок, как остальные. Он мужчина. У него та твердая рука, которая удерживает тебя над бродом, та солидность, которая внушает уверенность. Я не знаю его прошлого, но его настоящее сияет, а его будущее сверкает еще ярче, как капот его «Триумфа». Невозможно не захотеть сесть за руль.

Мои воспоминания о том времени не так уж точны. Сон сложно описать словами. Но я точно знаю, что мое сердце тает, как маленькая карамелька. Я снова вижу кабриолеты, проезжающие в беззаботных тенях Венсенского леса, ночные прогулки по Сен-Жермен-де-Пре, звучащие духовые инструменты и мигающие фары. Я слышу смех на ночном ветру. Меня захватывает эта непринужденность, та самая, что была характерна для эпохи твиста, новой волны… Эта жизнерадостность подобна плавильному котлу, легкой магме, способной породить только счастье.

Месяцы пролетают незаметно. Я потерял счет времени. Рабочие недели? Они пролетают в мгновение ока. Имеют значение только выходные, когда я отправляюсь в Сен-Манде и в кафе «Де ла Террас». Вот там меня и подводит. Это шипение, это покалывание опьянения, которое захватывает меня и поглощает.

Давайте оставим этот период в прошлом, хорошо? В глубине души счастье не так уж и интересно. В этой истории, будьте уверены, оно недолговечно. Я не замечаю первых признаков. Я всё ещё невесома, парю в воздухе. Но всё же, время от времени меня охватывает смутное беспокойство, тень растягивается, затуманивая улыбки. Я отмахиваюсь от этих чувств. Ещё пива, пожалуйста!

4

Кухня на 4-й авеню Куртелин — моё убежище, мой оазис, моё жизненно важное место. Я знаю её наизусть. После крошечного вестибюля, где находится кладовая, открывается небольшое белое пространство, разделённое слева клетчатой ​​столешницей, а справа — столом, покрытым ламинатом, и газовой