Я рождён от дьявола - Жан-Кристоф Гранже

Я до сих пор вижу себя там ребенком, спешащим туда после послеобеденной прогулки в парке или, еле передвигающимся, утром, еще сонным, ведомым лишь запахом кофе с молоком. Столешница из ламината — мое зеркало, мое прекрасное зеркало; я видела себя в нем тысячи раз, и эта комната стала прихожей моего существования.

Даже сегодня именно там мы с матерью проводим наши тайные встречи, оживленно беседуем за чашкой кофе, слушая диск с фильтром.

Сегодня Андре, так её зовут, готовит ужин. Картошка варится. Я решил с ней поговорить:

– Что-то не так.

- Что ?

- Я не знаю.

Мать сейчас протирает стол тряпкой. Полировка занимает все ее время. Она не может стоять с пустыми руками, с безвольно свисающими руками. Невозможно. Она выписывает восьмерки по поверхности, словно ее мысли скользят туда, поворачиваясь, уклоняясь, возвращаясь, не произнося ни слова. Тихо гудел газовый баллон.

Наконец, она останавливается, бросает на меня короткий взгляд и хватает пачку сигарет Gauloises. Ситуация может быть серьезнее, чем кажется.

— Что-то, ты имеешь в виду? — снова спрашивает она, закуривая сигарету и щурясь сквозь дым.

- Я не знаю.

Я не могу вымолвить ни слова. Я пришла сюда, чтобы рассказать свою историю, объяснить свою позицию, но слова не выходят. Они застряли у меня в горле, а может, даже ниже, в груди. Они тяжелые, болезненные.

«Это же Жан-Клод, не так ли?» — догадалась она.

Я не отвечаю. Это молчание — признание. Да, это Жан-Клод. Я не могу точно понять, что не так, но беспокойство становится все яснее, все сильнее. Образ моего главного героя начинает трескаться, как очень древняя мозаика.

В этот момент я думаю о фресках Помпеи, о тех полустертых изображениях, которые я рассматривал в книгах и которые так глубоко меня тронули. Первоначальный мотив сохранился, да, но трогает нас воздействие времени, износ, нанесенный веками. В этом и заключается истина рисунка. Жан-Клод чувствует то же самое. Нечто очень древнее и очень могущественное раскрывается…

Андре открыла окно. Опираясь локтем на дверной косяк, словно на цинковую перекладину в бистро, она выдохнула дым во двор (квартира находится на четвертом этаже). Позади нее — кирпичные стены, красные крепостные стены моего детства.

Она не пытается копать глубже; она знает, что нет смысла царапать поверхность, скрывающую несчастье — оно все равно скоро проявится. Когда дело доходит до неудачных, адских браков, моя мать кое-что знает.

Наконец, мы обмениваемся взглядами, которые служат окончательным заключением. Жребий брошен. Мы оба понимаем, что спорить уже слишком поздно.

Я беременна уже несколько недель.

5

В тот день я молчала; это могло бы только усугубить ситуацию, подтвердить те детали, которые я подавляла, отвергала. Выразить это беспокойство означало бы придать ему официальный характер, оживить его. Я всё ещё надеялась, что ошибаюсь, что всё это всего лишь девичьи размышления…

Однако всего за несколько месяцев мои отношения с Жан-Клодом ухудшились. Это как болезнь, которая набирает обороты, проявляя симптомы. Тревога нарастает медленно, как потоп. Пока что это, конечно, не так уж и много, но эти признаки зловещи.

В его характере появляются трещины, резкие перемены, совершенно не похожие на того нежного молодого человека с острым умом и неотразимой улыбкой, который так очаровал меня. В такие моменты я содрогаюсь, напрягаюсь, всё моё существо отшатывается от этих зловещих знаков.

Во-первых, Жан-Клод много пьет. Слишком много. Кажется, он постоянно ищет какое-то облегчение от своего состояния. Словно жизнь давит на него, ранит. Он пьет, чтобы справиться, чтобы убежать. Он становится невнятным, часто жестоким. Его речь становится невнятной, а слова, которые он произносит, невероятно злобны. Он похож на человека, которого не пустили в клуб; он становится озлобленным, разъяренным. Да, он кажется отвергнутым: но в какой двери? В двери жизни?

Он причинил мне боль, задел меня до глубины души. Я тут же простила его. Видите ли, он потерял рассудок. Он больше не тот, кем был раньше. И кроме того, одним словом, улыбкой он стер царапину. Словно он прижимает мою рану к губам и пьет мою кровь. Я закрываю глаза. Я прощаю его. Я люблю его.

Затем он начинает ехать слишком быстро. За рулем своего «Триумфа» он словно свистит, зовя на смерть, на каждом повороте. Своеобразная бравада, что-то вроде этого, но также и головокружение; Жан-Клод играет с пустотой и наслаждается этой близостью.

Сидя на пассажирском сиденье, я в ужасе. Я издаю крики, от которых мне стыдно. Меня охватывает первобытная паника. И она даже хуже, чем первобытная, потому что наполнена воспоминаниями, травмой. На каждом шагу бомбы моего шестилетнего «я» снова взрываются глубоко в моем сердце, крики моего отца разрывают мои барабанные перепонки…

Жан-Клод усмехается. Он счастлив. Его радость питается моим ужасом. Я ошибалась: он не рискует ради удовольствия и не из-за влечения к небытию. Это было бы слишком большой похвалой. Нет, он просто хочет напугать меня, помучить, причинить мне боль.

Я вытираю слезы, вытираю лицо руками, беру себя в руки. Я хочу рассказать свою историю. Я хочу, чтобы вы поняли. Но есть и другие проблемы… Чем больше я узнаю Жан-Клода, тем больше понимаю, что его жизнь полна теней.

Например, он студент-медик. Он показал мне свой студенческий билет. Он очень гордится им. Это для него как трофей. Он также демонстрирует кадуцей на лобовом стекле своего «Триумфа». В этом нет никаких сомнений. Жан-Клод лечит. Жан-Клод это знает.

Но он никогда не переступает порог университета. У него огромное количество свободного времени. По правде говоря, его повседневная жизнь, кажется, состоит из одного длинного отрезка свободного времени. А как же занятия? Учёба? Жан-Клод проводит дни в кафе «Де ла Террас», медленно впитывая всё вокруг, словно губчатый орган.

Иногда я рискую задать ему вопросы. Однажды, раздраженный моими вопросами, он швырнул мне в лицо фотографию. Неопровержимое доказательство. Красивый молодой человек в белом халате стоит перед микроскопом. Я потрясен. Потому что то, что я вижу в тот момент, — это не постановочное представление, не шарада, призванная обмануть. Нет, я вижу потерянную душу, человека, не печального, а измученного, с отчаянным взглядом, за своим лабораторным столом. В тот момент Жан-Клод, кажется, не готов никого лечить. Изображение даже кричит об обратном. Лечение нужно ему самому.

Есть еще и его семья. С самого начала нас разделяло. Мои родители, после некоторых трудностей, нищие. Гранже же,