Черная Смерть - Теодор Северин Киттельсен

кычет сова.

Кнут-старина

шевелит кочергой:

огонь разгорается,

искорки пляшут,

мечутся тени

по стенам и полу.

Тура трет

миски да чашки,

пыхтя, относит

в шкаф и на полку.

Не оберешься

работы в доме.

А снаружи,

во тьме и ливне,

что-то бьется,

визжит и воет,

скребется в двери

рукой костлявой…

Идет-бредет чума по стране

Идет-бредет Чума по стране —

городами да весями, дворцами-лачугами,

загребает сотни,

сметает тысячи.

Кто в лесу прячется,

в горах укрывается,

кто выходит в море бурное,

по островам — по шхерам хоронится.

Кто в пещере, кто в ущелье,

гонят друг друга прочь, как звери лютые.

А Чума за ними по пятам идет,

везде их отыскивает.

Совы кычут, гагары хохочут.

На суше, на море нечисть разгулялась —

визжит, и вопит, и рыдает,

причитает да бормочет.

Ночью драуги[4] стенают,

лезут на берег, все в тине,

бьются с покойниками,

тащат их в пучину.

Ветер черепа гоняет,

катает их по камням да намоинам,

песком их чистит,

добела сушит.

Эхо застыло

в темных скалах,

слыша, как море

плещет да плачет.

Собираются сгустки тумана

над морем и твердью,

липким саваном одевают

все вокруг.

От Чумы с ее метлой

нет спасенья.

Ни тому, кто, натерпевшись

горя, ужаса и боли,

о кончине молит скорой.

Ни тому, кто в час последний

в смертном страхе

лицемерит пред Распятьем,

клянчит хоть минутку жизни.

Всех сметает без пощады

в холод смертный.

Это жалкое сметье,

прошлых дней трухлявый остов,

станет прахом и истает

у высоких Вечных врат,

у предвечного порога.

Там, за светлыми вратами,

на блаженных небесах,

платят розами сторицей

за терновый каждый шип.

Воет ветер, хлещет ливень.

По пустынным плоскогорьям,

по болотистым низинам

парой мертвые кочуют.

Муж с женой, качаясь, едут,

притороченные к кляче,

и дрожит она под ветром —

куль о четырех ногах.

Гулко хлюпает болото,

как во сне бредет коняга…

И везет она хозяев

к злачным пажитям небесным.

Ливень хлещет, ветер воет,

ворон кружит над добычей.

Идет-грядет чума

Кто же это?

Подол багровый,

дранный в клочья,

а сама страшная,

харя в морщинах,

дряблая, бледная,

изжелта-серая.

Взглядом злобным

исподлобья,

во тьме горящим,

точно у кошки,

ищет-рыщет,

насквозь пронзает,

точно шилом.

Идет-грядет Чума

горами-долами,

лесами-полями,

рекою-морем.

Хлопочет,

топочет,

костями грохочет.

Метлой и граблями

метет-загребает.

Сгребет она многих,

сметет она всех.

Матушка, к нам идет старуха!

В старом домике на склоне

потемневшем, в гору вросшем,

век не видят чужаков.

Если кто и лезет в гору,

значит, кум или знакомый,

гостя издали видать.

Он ручья не перешел,

как детишки спор заводят:

— Это Пер!

— Да нет же, Бьёрн!

— Вот те крест, что Пер с Обрыва!

Нарядил осенний вечер

в пурпур, в злато бедный дворик.

Листья шелестят, как шелк.

Отчего же ребятишки

вниз уставились и смолкли?..

Что такое? Что там? Кто там?

Будто мусорная куча,

что навалена за домом,

с места сдвинулась.

Не страшно?

Станет страшно,

если мерзкий куль тряпичный

подползает, точно вошь.

Вон к ручью уже подходит

и ступает осторожно

по трухлявому мостку.

У нее метла под мышкой,

у нее под мышкой грабли.

Следом вьются злые птицы

и клюют ее в затылок.

Страх господень!

Дети бросились в избушку,

жмутся к матери, кричат:

«Матушка, помоги!

Матушка, поскорей!

Внизу у протоки

гнилая старуха!

Такой образины,

такой страхолюдки

не видывал свет!

И мы не хотим.

Засовы задвинем,

щеколды защелкнем,

забьемся поглубже

к тебе под кровать!».

Видишь? Смотрит прямо окна —

зеленущим злобным глазом.

Может, все-таки не к нам?

Видишь? Подняла метлу,

принялась мести дорожку,

только камешки да листья

вихрем в воздухе летят.

Нищий

Ему знакомы

каждый пень,

каждый корень.

Все та же тропа,

все те же мысли.

Тропою он ходит

за годом год.

Мысли сложились

в простую песню:

«Мне знакома эта чаща,

мне знаком тут каждый шорох,

шелест, шум деревьев, тени,

блики солнца на листве».

Неблизок путь —

— о-ох, неблизок!

Дятел дробно

пробарабанит,

ворона каркнет,

белка цокнет,

и снова тихо —

так тихо,

что рокот ручья

пугает.

Чьи-то шаги?

Или померещилось?