Черная Смерть - Теодор Северин Киттельсен

class="v">Нет, вон же —

на повороте

старуха-горбунья

с метлой и граблями.

Все ближе подходит,

башкой мотает.

В лицо вонзает

взгляд колючий,

косой и злобный.

И тянет сухую —

кожа да кости —

тряскую руку,

серую, с прожелтью,

в черных пятнах.

Реками-озерами

Пер-перевозчик колол дрова.

Эгей-ого!

Крепка колода, расколешь едва.

Помилуй боже!

А тут старуха — горбом спина.

Эгей-ого!

Как грех первородный, стара и страшна.

Помилуй боже!

«Пер, мне надобно в Эскеланн.

Эгей-ого!

Свези-ка меня через Йерреставанн.

Помилуй боже!»

Пер что есть силы лодку погнал.

Эгей-ого!

И видит довольный старухин оскал.

Помилуй боже!

Тут понял он, что за тролля везет.

Эгей-ого!

Пускай нечистый ее возьмет.

Помилуй боже!

«Не губи ты меня, голубка-Чума!

Эгей-ого!

Только жизнь сохрани, отвезу задарма!»

Помилуй боже!

Открыла Чума здоровенный том.

Эгей-ого!

И ну ворочать лист за листом.

Помилуй боже!

«Работа моя — на том берегу.

Эгей-ого!

Но и тебя пощадить не смогу.

Помилуй боже!

Беру я, кого повелит Господь,

эгей-ого!

Но твоя не узнает мучений плоть».

Помилуй боже!

Пер гребет домой через Йерреставанн.

Эгей-ого!

Метла выметает весь Эскеланн.

Помилуй боже!

На лавку он лег, воротившись в дом.

Эгей-ого!

И тотчас смертным забылся сном.

Помилуй боже!

Выметает каждый угол

Взялась Чума

выметать углы:

грабли прочь,

метла вернее.

Время не ждет,

никто не уйдет:

ни Пер, ни Пол,

ни стар, ни молод.

Вольготно Чуме:

хороша погодка —

темень да сырость,

то снег, то морось,

то лед, то слякоть,

то грязь, то кóлоть.

Метет метла —

только брызги летят.

Метла метет —

по углам и щелям.

Все безотрадно,

все прекрасно:

всюду мертвые,

всюду тленье.

Стены трещат,

рушатся балки.

Падают листья.

Воздух плачет

дождем и снегом.

Чума напевает

Тихо-тихо

я бреду.

Ни души

на побережье.

Лишь пустынный окоем

серый, сирый,

стынет в море.

Белые кости

море белит,

галькой о гальку

мелко мелет.

Погребальный

гимн прощальный

спет.

За великий

окоем

капля к капле

утекают

тихо-тихо

вслед утекшим

сотням тысяч.

Запустение

Осень оголила кроны.

Все, что летом зеленело,

трепетало в буйстве света,

устелило землю сплошь

покрывалом мертвых листьев.

Тусклый месяц одиноко

светит сквозь нагие ветви.

Только жухлая солома

шелестит на ветхой кровле.

Кроха Пер с сестренкой Кари

Кроха Пер с сестренкой Кари пó миру бродят одни.

Вымерли все, опустело селенье, остались только они.

Самых любимых на свете злая Чума прибрала —

мать и отца, обоих, вымела прочь метла.

Нет ни корочки хлеба у несчастных сирот,

но слез их никто не услышит, никто помочь не придет.

Только во сне забыли и голод они, и беду.

Отца и мать увидали в Господнем райском саду.

Чуть бросил тусклый месяц на землю бледный луч,

заворчало вдруг, заворочалось в отрогах окрестных круч.

«Слышь, Мордатая Гури, детишки-то помрут!

Неужто их не накормим, когда мы рядом тут?»

В ответ кто-то громко всхлипнул под самой под горой,

и снизу голос скрипнул, да жалостный, не злой.

«Впрямь, Коре Колченогий, дорога недалека:

снесу-ка я детишкам горшочек молока!»

Нянчили тролли малюток, покуда ночь не прошла.

Перу и крошке Кари Гури поесть принесла.

Укрыла их потеплее накидкой меховой

и гладила тихо-тихо лапищею кривой.

Тут месяц высóко в небе за тучу убежал,

как будто долго крепился, но слез не удержал.

Куропатка

Слышен звон коровьих ботал —

с гор бредет чужое стадо.

К нам спустилось, входит в Воге —

да не видно пастуха.

«Ох, видать, неладно дело

нынче в горном Юстедале!

Брат, в дорогу собирайся,

разузнаем, что к чему!»

В Юстедал пришла Чума!

Вот уж где не ожидали —

ветер, дующий с вершин,

больно резок для старухи.

Если кто был при деньгах —

тот давно уехал в горы,

чтоб укрыться поверней.

Но недаром говорится:

«Кто решил, что уберегся,

тот стоит ногой в могиле».

Глядь — старуха тут как тут: Вот и я!

Метлой взмахнула,

и во все концы