Свой остров - Ааду Хинт

Мне посчастливилось, путешествуя по Канаде с туристской группой, помимо предлагаемого гидом — довольно обильного, взять немного и «того, чего я сам желал». Я отыскал в Ванкувере людей, которые согласились пригласить меня в Канаду. В следующем, тысяча девятьсот шестьдесят седьмом году и состоялась моя вторая канадская поездка. Приземлившись в Монреале, я сразу же отправился дальше на запад, в Ванкувер, к пригласившим меня людям. В тот раз я услышал там о столь интересном человеке, очень уже старом, выходце с Сааремаа, что я просто обязан был его отыскать.

Если Финляндию называют страной тысячи озер, то с еще большим основанием можно назвать морем тысячи островов западную часть канадского Тихого океана, с целой гроздью ее островов. Самый большой из них, Ванкувер, отделенный от материка проливом в несколько десятков километров, тянется с юго-востока на северо-запад почти параллельно подпирающему облака хребту Скалистых гор. Этот длинный, местами сужающийся до километра и тут же дугой расходящийся пролив прямо-таки напичкан большими и малыми островами, так что в некоторых узеньких лабиринтах среди выступающих из воды скал почти не остается места для фарватера океанских судов. На одном из этих тысяч островов я и отыскал старого человека, который за два вечера опрокинул все мои давно продуманные творческие планы.

Его судьба оказалась еще более замысловатой, чем у Юхана Раука, который в первые десятилетия нашего века, всего в двухстах милях отсюда к северу, в Принс-Руперте, основал для себя и своего семейства временное жилище. Юхан Раук уже давно, в 1938 году, нашел себе вечный покой по ту сторону земного шара, Юхан Раук растворился в тонком слое земного перегноя, этот же человек пока еще не думает ни прахом становиться, ни с землей смешаться. Несмотря на двадцатилетнюю разницу в летах, он выглядит скорее моложе, чем старше меня. Хотя он тоже невысокого роста, но если я зачастую, словно грузом придавленный невольно горблюсь, то у него и сидя и при ходьбе удивительная осанка — оттого и кажется куда выше меня. Он худой, но все же мускулистый, так что, несмотря на годы, может еще по-мальчишечьи постоять и на голове. Переболев в прошлом многими болезнями, он, чтобы одолеть их, еще в молодости составил для себя интересный комплекс физических упражнений. Он немного бегает трусцой и обязательно делает утром и вечером зарядку. Читает — и немало — без очков. (У него и для глаз имеется какое-то заимствованное, кажется, из системы йогов упражнение.) Время посеребрило его волосы, лишь в этом, своей сединой, я превосходил его.

Он знал, что я пишу романы, некоторые из них стояли на его заполненных до отказа полках. Даже на родине, в Эстонии, я редко встречал людей, кроме покойного Тугласа, у которых было бы столь полное собрание произведений отечественной литературы. В самом начале я сказал ему, что собираюсь писать о Юхане Рауке — он еще задолго до меня слышал кое-что о нем, — и я попросил дополнить задуманный мною роман бытовыми деталями. Он согласился. Благодаря своей большой начитанности он говорил на хорошем современном литературном эстонском языке, в который вкрапливались лишь отдельные английские слова, и пытался помочь мне. Только... наверное, лучше бы он не делал этого, может, тогда у меня давно бы уже был готов роман об Антоне Сааре (то есть о Юхане Рауке). Слушал я, и меня захватила его собственная судьба. И не потому, что этот старый человек совершил в жизни что-то более значительное, чем Раук. За всю свою долгую жизнь он не удостоился ни одной награды, ни одной медали, не говоря уже о такой высокой, которую носит на своей груди Альберт Каристе. В сборнике документальных рассказов «Портреты тружеников» я писал также о людях, не удостоенных орденами, и я не могу утверждать, чтобы их жизнь привлекала меня меньше, чем судьбы орденоносцев.

Чем дольше я слушал этого старого человека на том далеком острове, тем больше проникался убеждением, что жизнь сама уже написала роман гораздо интереснее того, который я когда-либо смогу создать. Нужно запечатлеть на бумаге истинную историю людей, горем понуждаемых на поиски своего острова, своего куска хлеба и своей пяди земли, и описать историю этих людей следует под настоящими именами и с такой документальной точностью, какая только возможна. История эта, запечатленная на бумаге, снискавшая благосклонность издателей и ставшая достоянием общественности, может быть использована кем-либо из писателей, которые предпочитают романную форму документальности, в качестве основы для романа. Я же хотел попытаться возможно точнее записать его рассказ и обнародовать под настоящими именами.

Когда я сказал ему об этом, он какое-то время молчал. А затем начал сожалеть, что вообще рассказал мне о себе и своих близких.

Наступил мой черед задуматься. Я вспомнил, как в тысяча девятьсот шестьдесят шестом году, будучи туристом в Канаде, я позвонил из монреальского отеля человеку, которого я в свое время хорошо знал, и попросил его навестить меня. Первое, что он спросил, когда пришел в гостиницу, при этом пугливо оглядываясь, было: «Ты, случаем, не видал тут какого-нибудь канадского эстонца?» Он боялся, что кто-нибудь из соплеменников увидит его рядом со мной, человеком, который прибыл из Советской Эстонии.

Этот старый человек с далекого канадского Запада таким робким не был. Но у него было потомство от двух предыдущих браков — дети, внуки и правнуки, разбросанные по всему свету, некоторые — известные в Канаде люди, на хорошей службе. И он боялся, как бы история его жизни, перенесенная на бумагу, не причинила им неприятностей. Я попытался убедить его, что самые тяжелые годы «холодной войны» уже давно прошли, но не смог своим оптимизмом развеять его скепсис. Он не имел ничего против, если я как-то скрытно введу историю его жизни в роман, но чтобы представить ее на свет под настоящими именами, от начала до конца, так, как писала ее сама жизнь, этого он просто не позволил.

По возвращении домой я пробовал взяться за роман, но дело не двигалось. По душевной своей сути я интраверт, обращенный в себя человек. В каждом герое моих романов есть частичка меня самого. Я уже не раз повторял себя, в документальном рассказе я мог бы если и не совсем избежать этого (выбор схожих с автором героев), то все-таки значительно уменьшить этот недостаток. Захваченный идеей документального повествования, я уже не мог от нее освободиться. Я написал в Канаду, чтобы старик все-таки позволил мне описать