Свой остров - Ааду Хинт

В тысяча девятьсот семьдесят втором году я вновь побывал в Канаде. Само собой, я тут же помчался из Монреаля через Канаду в Британскую Колумбию с той поспешностью, какую развивали моторы летящих с востока на запад самолетов. Приземлившись в Ванкувере, я переправился на пароме через залив в Нанаймо, оттуда автобусом дальше на северо-запад, чтобы в определенном месте снова сесть на паром и попасть на один из той тысячи островов, где в порту меня ожидал на своем «волво» мой рассказчик.

Наконец-то запретный ледок стал таять. Но при одном условии: он сам изменит имена — свое и тех, с которыми за долгую свою жизнь делил хлеб и кров, беду и радость; изменит и названия мест, в которых жил. Эти имена и названия были для меня обязательными — исключая общеизвестные и такие, которые знакомы каждому. И этому маленькому острову, по площади примерно с наш Рухну, но, конечно, совершенно иной почвенной структуры, растительности и с другими жизненными условиями (климатически этот островок довольно схож с описанным выше Принс-Рупертом), он придумал новое название: Fortune-teller Island, остров Предсказателя Будущего. Здесь, на краю девственного леса, у подножья холма, был его маленький, красивый, ухоженный домик с широким видом на пролив, на другие островки и на вздымающуюся вдалеке горную цепочку острова Ванкувер. Снежные вершины канадских Скалистых гор, скрытые густой стеной леса, можно было разглядеть лишь около магазина, со двора школы или из порта.

Может, для того, чтобы придать большее правдоподобие названию переименованного им острова, он придумал даже легенду о том, как остров получил это свое название. Некий капитан Джордж из ванкуверских матросов любил по картам предсказывать морякам будущее, за что и получил прозвище Fortune-teller. Как-то он нес вахту на «Дисковере» и первым заметил, что со стороны штирборта из тумана вырисовывается остров — более ровный по сравнению с другими здешними скалистыми куполами. Тогда капитан и назвал этот остров по матросскому прозвищу.

В тысячу семьсот девяносто втором году остров еще не был заселен, разве что индейцы из племени нутка или квакиютл затаскивали сюда на берег каноэ, укрываясь от штормов и врагов после рыбной ловли и боевых вылазок, не оставляя сколь-нибудь надолго своих следов. Первые белые поселенцы появились на острове лишь спустя сто лет, и двое из них разговаривали между собой на том самом сааремааском диалекте, отдельные слова которого проскальзывали и в нашей речи. В первые два десятилетия нынешнего века жизнь на острове закипела, с тем чтобы вскоре вновь угаснуть. Сейчас здесь проживает полсотни рыбацких семей финского происхождения, другая половина сотни состоит из лесорубов разных национальностей, поменявших в большинстве своем родной язык на английский, поселилось человек десять эстонцев, в домах которых можно было еще услышать эстонский язык. В двух километрах от поселения, в восточной части острова, расположился лагерь хиппи. Сбежавшие из круговерти больших городов, живут они тут в убогих хижинах и палатках, по своим обычаям и законам, до последней возможности избегая даже здешнее маленькое поселение, хотя вовсе обойтись без магазина и почты они все же не могут. Что у меня, как у бывшего учителя, вызвало благоговение, так это удивительно красивое, просторное и современное школьное здание в центре поселка, возведенное пару лет назад властями Британской Колумбии, будто жизнь здесь могла когда-нибудь вновь забурлить. Пока что, думается, надежда эта беспочвенна. Население Канады, правда, быстро растет, в Британской Колумбии прежде всего, но в основном за счет больших городов. И тут «ночами светятся города», вспоминаю я название одного из романов Яана Кярнера о жизни в Эстонии тридцатых годов. Но здесь, на острове Fortune-teller, число жителей постепенно уменьшается, — пожалуй, их осталось всего несколько сотен.

Теперь еще два-три слова о самом рассказчике, каким я его запомнил в свой последний приезд (пусть уж так и будет, на остров Fortune-teller) и когда слушал второй раз его историю и пытался ее записать. Телосложением, осанкой особенно, он кажется, да, лет на тридцать моложе своего теперешнего возраста, но сетку морщин на лице и шее не смогли окончательно разгладить даже упражнения по системе йогов. Он не Дориан Грей, которого годы вовсе не затронули. Хотя при его сложной судьбе ни одно бы чудо не помогло этому. Глаза, которые называют зеркалом души и человеческой жизненной силы, у него все же сравнительно молодые. С вождением своего мощного «волво» он бы справился, наверное, и без очков. Очки он надевает больше для дорожного инспектора, когда, приладив за машиной прицеп и оставив дом и газон во дворе под присмотром соседей, отправляется с Фёбе хоть на Южно-Американский пик, на Огненную Землю. Паромы — по-здешнему ferry — тут удобные, дороги хорошие, а канадский доллар котируется по всей Америке. Для переезда границы достаточно водительских прав.

Фёбе, ирландка, также спортивной внешности, лет на двенадцать его моложе, третий раз замужем. И ее последыши проживали по ту и по эту стороны океана. Между собой эти довольно пожилые люди, казалось, прекрасно ладили. Словно молодожены, которые лишь недавно обрели друг друга.

Это я снова внес в их спокойный дом беспокойство. Мой теперешний рассказчик совсем не походил на Альберта Каристе, с которым наши мнения почти во всем сходились. Этот большого жизненного опыта человек не считал, что в закладке человеческого характера самыми существенными являются его первые впечатления, первые горести и радости его. Он был убежден, что есть еще многое другое, столь же существенное, а может, и еще более важное. Он сказал, что никого не сотворяют из дерева — ни в детстве, ни после. Так он и начал свой рассказ.

КОРНИ

...Человеческие корни — нечто совсем другое, чем корни дерева, хотя с праотцами и праматерями нашими обходились, будто они были из бесчувственного мертвого дерева. Господа живые деревья берегли, мызские парки на Сааремаа содержались хорошо, деревья в парках были ухожены и пребывали в гораздо лучшем состоянии, чем те, кто в придачу ко всякой другой кабале обязаны были ухаживать за господским парком. Находились, правда, господа, кто ставил своих крепостных выше деревьев и скота. Говорят, таким был барон фон Шмальхозен, кому во времена наделений фамилиями, примерно около тысяча восемьсот двадцатого года, принадлежала Лахтевахеская мыза.

Шмальхозен, по слухам, был хорошим бароном. Другие бары считали его немного трехнутым, может, потому, что пытался он одолеть