Во льдах - Александр Науменко

Панкратов повесил трубку и повернулся к нам.

— Слышали? На палубу ни ногой. Самохин, свет. Врубай всё, что есть.

Самохин кивнул и исчез.

Через минуту палубные прожектора вспыхнули по обоим бортам, заливая ледокол резким, слепящим белым светом. Снег вспыхнул, заискрился, и на мгновение показалось, что вокруг судна раскинулось бескрайнее белое поле, чистое, ровное, безопасное. Но тени от торосов, вздыбленных вдоль бортов, легли кривыми, ломаными линиями, и в каждой из этих теней мог прятаться кто угодно.

Сомов появился на мостике через три минуты, одетый в полный комплект. Утеплённый комбинезон, шапка, перчатки. За ним шли Ефремов и боцман Пётр Кузьмич Ряхин, коренастый, кривоногий мужик с красным обветренным лицом, выглядевший так, будто его вырубили из того же материала, что и сам ледокол.

Сомов подошёл к монитору, несколько секунд смотрел на кормовую палубу, потом перевёл взгляд на иллюминатор правого борта.

— Фонари. Четыре штуки. И ракетницу.

— Виталий Андреевич, — начал Панкратов.

— Я слышал. На палубу идём вчетвером. Я, боцман, Ефремов и ты, Женя. Остальные на мостике. Костин, если увидишь что-нибудь на мониторе, немедленно сигналь по громкой связи.

Тот сглотнул, кадык дёрнулся на его длинной шее. Но кивнул.

Я стоял у переборки и молчал. Мне не приказали идти, и я не вызвался. Не из трусости, хотя страх уже сидел где-то глубоко, в мозгу, тяжёлый, липкий. Просто я понимал, что на палубе от меня толку мало. Я акустик, а не матрос. Мои руки привыкли к верньерам и переключателям, а не к топору.

Они вышли. Я смотрел на монитор.

***

Дверь из надстройки на кормовую палубу открылась, и в кадр вошли четыре фигуры, освещённые прожекторами. Впереди Сомов, за ним Панкратов с ракетницей, боцман с топором, Ефремов с ещё одним фонарём. Они двигались плотной группой, медленно, осматриваясь. Я видел, как луч фонаря скользнул по настилу и остановился.

— Господи, — выдохнул Костин рядом со мной.

На палубе, в нескольких метрах от кормового кнехта, лежало тело. Даже через мутную камеру, через зернистую серую картинку я видел, что с этим телом что-то чудовищно не так. Оно лежало неправильно. Не так, как лежит человек, упавший или потерявший сознание. Оно лежало так, будто его сломали, согнули в местах, где суставы не предусмотрены.

Сомов присел рядом. Боцман встал над ним, держа топор обеими руками, и крутил головой, осматривая палубу. Панкратов направил ракетницу в темноту за кормой.

По громкой связи щёлкнуло, и голос Сомова, глухой, неузнаваемый, произнёс:

— Это Плетнёв. Вызывайте врача.

Плетнёв. Витя Плетнёв, моторист, тридцать один год, из Северодвинска. Тихий, работящий мужик, который вчера читал томик Стругацких. Я вспомнил, как Панкратов спрашивал внизу, кто орал, и никто не ответил. Теперь стало ясно. Вахтенный механик потом подтвердил. Плетнёв услышал крик Дёмина с палубы и, не дожидаясь никого, рванул наверх через кормовой тамбур. Рванул на помощь. Он добежал. А помочь не успел.

Но Дёмин. Дёмин стоял на вахте.

— Где Дёмин? — спросил кто-то за моей спиной.

Никто не ответил.

Доктор, Игорь Семёнович Волков, невысокий человек с аккуратной бородкой, вышел на палубу через четыре минуты. Я не видел его лица. Только лишь фигуру на экране, но заметил, как он остановился, не дойдя до тела двух шагов, и его рука с фонарём опустилась. А потом связь снова ожила.

— Костин, — раздался голос Сомова. — Передай в машинное: полная готовность. Панкратов, обойди палубу по левому борту. Боцман, правый. Ефремов, со мной. Ищем Дёмина.

Костин передал.

Я стоял у монитора, и внутри меня нарастало ощущение, которое я не могу описать иначе, как абсолютная, беспримесная невозможность происходящего. Атомный ледокол водоизмещением двадцать три тысячи тонн стоял во льдах, залитый светом прожекторов, с экипажем в сто тридцать человек, и на его палубе только что нашли разорванного человека.

Через двадцать минут группа вернулась. Дёмина не обнаружили. Я видел, как они входили через дверь надстройки. Панкратов, чья длинная фигура казалась ещё более нескладной, чем обычно, привалился спиной к переборке коридора и несколько секунд стоял неподвижно, закрыв глаза. Боцман прошёл мимо, ни на кого не глядя, и его лицо, обычно красное, выглядело белым, как тот снег на палубе. Ефремов сел на корточки у трапа, стянул шапку и провёл ладонью по коротко стриженной голове. Рука дрожала.

Сомов поднялся на мостик последним. Он двигался медленнее обычного и прежде чем заговорить, постоял у двери, будто собираясь с мыслями. Я никогда раньше не видел, чтобы ему требовалось время на это.

— Что случилось? — спросил Костин.

— Мы обошли всю палубу, — проговорил Сомов. — Дёмина нет. Но когда мы дошли до носовой части по правому борту…

Он замолчал. Потёр переносицу. Жест, которого я за ним прежде не замечал.

— Мы слышали голос.

Костин выпрямился.

— Чей голос?

— Не знаю.

Сомов повернулся к Ефремову, который к тому моменту поднялся с корточек и стоял в дверях мостика, всё ещё комкая шапку в руках.

— Расскажи, — приказал капитан.

Ефремов облизнул губы. Лицо у него подёргивалось мелкой, почти незаметной судорогой, от которой левый глаз время от времени прищуривался.

— Мы стояли у носового шпиля, — начал он. — Светили фонарями на лёд за бортом, искали следы. Тихо. Ветер, позёмка, всё как обычно. И тут из темноты, оттуда, со льда, метров пятьдесят, может, семьдесят… Голос.

Он остановился, словно горло перехватило.

— Какой голос? — спросил я.

— Человеческий. То есть… Нет. Не человеческий. Похожий. Как будто кто-то пытается сказать слово, но не умеет. Не знает, как устроена речь, и пробует. Подбирает звуки. Понимаете?

Я не понимал. Но мне стало холодно, хотя в рубке работало отопление.

— Что именно вы слышали? — спросил Костин.

— Сначала просто звук. Длинный, тянущий. Вроде «аааа», но не чистый, а с хрипом, с какой-то… булькающей ноткой, что ли. Будто горло не приспособлено для такого. Потом оно попыталось…

Ефремов запнулся и посмотрел на Сомова. Капитан кивнул.

— Оно попыталось сказать имя. Саша. «Сааа-шааа». Только «ш» у него выходило как свист, высокий, режущий, от которого у меня заныли