Во льдах - Александр Науменко

На мостике стояла тишина. Я слышал собственное дыхание, слишком тяжёлое.

Саша. Сашка Дёмин.

— Оно звало Дёмина? — хрипло спросил Костин.

— Нет, — ответил Сомов вместо Ефремова.

Голос у него звучал ровно, но с усилием, как будто каждое слово приходилось проталкивать.

— Оно не звало. Оно повторяло. Как попугай. Или магнитофон, который заело. «Сааа-шааа». Три раза. Потом что-то ещё, обрывок, я не разобрал. И смех.

— Смех? — переспросил я с недоверием.

— Нечто вроде. Частые, короткие звуки, «хе-хе-хе-хе», на одной ноте, без интонации, без ритма. Как будто это услышало где-то человеческий смех и попыталось воспроизвести, не понимая, что это значит. Самый мерзкий звук в моей жизни.

Сомов посмотрел на меня, потом на Костина.

— Мы ушли с палубы. Быстро.

И я понял, что Сомов, человек, двадцать лет водивший ледоколы через арктические льды, человек, чьего голоса слушался весь экипаж, не просто принял решение отступить. Он бежал. Они все бежали. Четверо вооружённых мужчин бежали от голоса из темноты. И я не мог их за это осудить.

***

Следы. Я увидел их позже, уже утром, если можно назвать утром те два часа мутного полусвета, которые нам доставались. Сомов выпустил на палубу ограниченную группу. Боцмана, Зубова, доктора Волкова и меня. Почему меня, я не знаю.

Тело Плетнёва уже убрали. Его перенесли в рефрижераторную камеру провизионного отсека. Волков накрыл его простынёй, но кто-то из тех, кто помогал нести, потом рассказывал, что под простынёй тело лежало неровно, потому что грудная клетка не смыкалась, рёбра торчали вверх.

На палубе, там, где нашли Плетнёва, осталось тёмное пятно. Кровь на морозе не высыхает. Она замерзает, превращаясь в бурую корку, и ветер присыпает её кристаллами снега. Я старался не смотреть на это пятно.

Следы начинались у фальшборта правого борта, ближе к корме. Три параллельных борозды на стальном настиле, процарапанные чем-то невероятно твёрдым и острым. Краска содрана до голого металла, и в царапинах поблёскивала свежая сталь. Борозды шли от самого верха фальшборта вниз, на палубу, будто нечто перемахнуло через ограждение, вцепившись в него когтями, и соскочило внутрь.

Фальшборт ледокола «Арктика» поднимается над ватерлинией на высоту, которую ни один белый медведь не в состоянии преодолеть одним прыжком. Тем более со льда, уровень которого ниже ватерлинии на добрых полтора-два метра. Существо, оставившее эти следы, прыгнуло вверх минимум на четыре метра и зацепилось за край фальшборта.

На палубе отпечатков почти не сохранилось. Стальной настил, ветер, позёмка. Но в двух местах, где снег набился в углубления между рёбрами жёсткости, виднелись вмятины. Три пальца. Или три когтя. Широко расставленные, каждый длиной в ладонь взрослого мужчины. Глубокие, с чёткими краями. Ничего похожего на медвежью лапу с её пятью пальцами и округлой пяткой.

Боцман присел рядом с одним из отпечатков и долго смотрел на него, не говоря ни слова. Потом поднял голову и взглянул на Зубова.

— Аркадий Ильич, ты когда-нибудь такое видел?

Зубов стоял, засунув руки в карманы, и щурился от ветра. Его обычная сонливость испарилась начисто. Глаза смотрели жёстко, внимательно.

— Нет, — ответил он коротко.

— И я нет.

Мы прошли по следам к фальшборту. С наружной стороны, на обшивке корпуса, те же три борозды уходили вниз, к ледяной кромке. Я перегнулся через фальшборт и посмотрел. Ветер ударил в лицо, выжимая слёзы. Внизу лежал лёд, плотно прижатый к борту давлением поля. На поверхности льда, в нескольких метрах от корпуса, виднелись отпечатки. Те же трёхпалые, с когтями. Они уходили от ледокола в сторону торосов и терялись среди хаоса ледяных обломков.

— Дёмин, — негромко произнёс я.

Сомов, стоявший у двери надстройки и наблюдавший за нами, услышал.

— Я отправлю поисковую группу, — проговорил он.

— Он может быть жив, — кивнул Волков.

Доктор стоял чуть в стороне, подняв воротник куртки, и его бородка заиндевела от дыхания.

— Может, — согласился Сомов. — А может, и нет.

Он оказался прав. Но в тот момент его правота звучала жестоко. Где-то во льдах, в темноте, при минус двадцати семи, мог лежать Сашка Дёмин, молодой парень, который любил чай. Живой или мёртвый. И мы ничего не делали.

Впрочем, после того, что группа слышала ночью с палубы, после этого нечеловеческого «сааа-шааа» из темноты, все понимали: если Дёмин ещё жив, то его имя произносит уже не он сам.

***

Поисковая группа вышла в одиннадцать утра по корабельному, когда южный край неба чуть посветлел и торосы стали различимы без фонарей. Шестеро человек. Панкратов, боцман, Ефремов, двое мотористов и радист с портативной станцией. Все вооружены. На ледоколе хранились два карабина Мосина, положенные по штатному расписанию на случай встречи с медведем. Панкратов взял один, боцман другой. Остальные несли ломики и аварийные топоры.

Я остался на мостике. Сомов стоял рядом, у иллюминатора, и следил за группой в бинокль. Я смотрел на монитор кормовой камеры, хотя группа ушла с правого борта и быстро скрылась из поля зрения.

Ждать пришлось два часа. Связь по рации работала с перебоями, ветер забивал эфир треском и шумом. Но основное мы слышали.

Следы на льду вели от ледокола на северо-восток, в направлении гряды торосов, высившейся метрах в трёхстах. Трёхпалые отпечатки шли ровной цепочкой, с длинным шагом, значительно длиннее человеческого. Рядом с ними, местами поверх них, тянулся неровный след, как будто что-то волочили.

— Борозда в снегу, — передал Панкратов по рации. — Кровь. Немного, но есть.

Сомов поднёс рацию к губам.

— Продолжайте. Осторожно.

Следы привели к торосам. Там группа обнаружила обрывки одежды. Рукав ватной куртки, оторванный по шву. Шапку-ушанку, смятую и заскорузлую от замёрзшей влаги с клочьями слипшихся от крови волос. Один валенок.

Дёмина не нашли. За торосами следы выходили на ровное ледяное поле, присыпанное жёстким, зернистым снегом. Позёмка уже начала их заметать, и через несколько десятков метров отпечатки истончались, теряли чёткость. На расстоянии примерно четырёхсот метров от ледокола следы исчезли окончательно. Ветер и снег стёрли их, как ластиком.

Группа прошла ещё метров двести вперёд, в абсолютную темноту, в которую не доставал свет корабельных прожекторов. Панкратов потом рассказывал, что впереди лежала только чернота, плотная, непроницаемая,