Во льдах - Александр Науменко

и фонари выхватывали из неё лишь куски плоского, бесконечного ледяного пространства, уходящего в никуда. Ни одного ориентира. Ни одного звука, кроме ветра.

Нет. Один звук всё же донёсся. Панкратов рассказал мне об этом позже, уже в Диксоне, выпив полстакана спирта и глядя мимо меня, в стену.

— Мы стояли на краю света, — проговорил он, и голос у него сел до шёпота. — Дальше темнота. И оттуда, из этой темноты, я услышал… Знаешь, как будто кто-то пробует кашлять. Не кашляет, а именно пробует. «Кхе. Кхе-кхе». Потом остановился. Помолчал. И начал снова, только теперь это уже не кашель. Это слово. Одно слово, которое оно крутило в несуществующей глотке, мяло, переворачивало, будто пыталось понять, как оно устроено. «По… мо… помо…»

— «Помогите»? — спросил я.

Панкратов закрыл глаза.

— Нет. Не «помогите». Оно не дотягивало до целого слова. Застревало на полпути. Как заевшая пластинка. «Помо… помо… помо…» И каждый раз немного по-другому. То выше, то ниже, то с каким-то клёкотом, как у птицы. Боцман поднял карабин и передёрнул затвор. Я тоже поднял. Мы стояли и целились в темноту, в которой ничего не видели. И оно замолчало. Будто поняло, что мы слушаем, и замолчало. И вот эта тишина, после голоса… Она оказалась хуже.

Они тогда повернули назад, не решившись идти дальше.

Когда группа вернулась на борт, в кают-компании собрался стихийный совет. Сомов этого не одобрял, но и не запретил. Люди хотели говорить. Им нужны объяснения.

Версии выдвигались одна за другой, и каждая рассыпалась при первом серьёзном рассмотрении.

— Медведь, — сказал кто-то из мотористов. — Крупный самец.

— У медведя пять пальцев, — возразил боцман. — Я медвежьих следов навидался. Это не медведь. И медведь не прыгнет на борт «Арктики» с ледовой кромки.

— Может, он по якорной цепи забрался?

— Дурень, мы стоим без якоря. Во льдах якорь не бросают.

Тишина.

— Морж?

Этот вопрос задал Ларин. Все посмотрели на него, и штурман покраснел.

— Морж не ходит на двух лапах с тремя пальцами, — мягко сказал Зубов. — И не забирается на корабли. И не разрывает людей. И уж точно не разговаривает.

Последние слова повисли в воздухе. О голосе из темноты уже знал весь экипаж. Панкратов молчал, но мотористы, ходившие с ним, молчать не смогли.

— Тогда кто? — повысил голос Ларин, и в нём зазвенела нотка, которую я узнал.

Не злость. Паника, загнанная внутрь и рвущаяся наружу.

— Не знаю. Кто-то…

Волков, сидевший в углу с кружкой чая, заговорил тихо:

— Я осмотрел тело Плетнёва. Подробный акт составлю позже, но могу сказать сейчас. Раны нанесены не ножом, не топором, не зубами медведя. Края рваные, с характерным отрывом мягких тканей. Грудная клетка вскрыта, по-видимому, одним ударом. Рёбра с третьего по седьмое слева сломаны и отогнуты наружу. Сердце и левое лёгкое повреждены. Причина смерти, скорее всего, массивная кровопотеря и травматический шок. Смерть наступила быстро.

Он замолчал, сделал глоток чая, поморщился.

— Я работал хирургом на Северном флоте одиннадцать лет. Видел травмы от осколков, от гребного винта, от порвавшегося троса. Ничего подобного я не встречал. Если бы меня попросили описать орудие, нанёсшее эти раны, я бы сказал, что это три параллельно расположенных крюка, изогнутых внутрь, с очень острыми краями. На расстоянии примерно восьми сантиметров друг от друга.

— Когти, — кивнул Ефремов.

Волков посмотрел на него.

— Да. Когти. Если принять эту версию.

— А какую ещё версию прикажете принять?! — не выдержал Панкратов. — Оно разговаривает, Игорь Семёнович. Оно пытается говорить нашими словами. Какой медведь? Какой морж?

Сомов, стоявший у двери, поднял руку. Все замолчали.

— Слушайте внимательно, — проговорил капитан. — Я не знаю, что это. Никто из нас не знает. Но я знаю, что мы делаем дальше. Первое. С наступлением темноты на открытую палубу не выходит никто. Все двери надстройки задраены. Вахта на мостике удвоена. Второе. Машинная команда готовит ледокол к немедленному отходу. Мы уходим отсюда, как только позволит ледовая обстановка. Третье. Радист передаёт в Штаб рапорт о гибели матроса Плетнёва и исчезновении матроса Дёмина. Без подробностей. Подробности я изложу лично, когда доберёмся до берега.

— А если оно вернётся? — спросил Ефремов.

Сомов посмотрел на него.

— Тогда мы будем готовы.

***

Подготовка к отходу заняла время. Реактор работал в штатном режиме, но паропроизводительность нужно увеличивать, турбины выводить на рабочие обороты, винты проверять, потому что лёд, набившийся под корму, мог заклинить лопасти. Старший механик Ильин провёл в машинном отделении безвылазно, гоняя своих людей и ругаясь тихим, сосредоточенным матом, который у него звучал почти литературно.

Я вернулся в свою выгородку и снова слушал запись. Тот звук. Низкий, гулкий, вибрирующий. Я прокрутил плёнку десяток раз, и с каждым прослушиванием мне всё больше казалось, что в этой вибрации угадывается структура. Не случайный природный шум. Что-то другое. Ритм? Нет, скорее модуляция. Звук начинался на одной частоте, плавно смещался вниз, а потом резко обрывался.

Я снял наушники и откинулся на спинку стула. Руки потели, несмотря на то что в выгородке было прохладно.

Мне пришла мысль, от которой стало нехорошо. Я вспомнил, как киты общаются на огромных расстояниях, передавая низкочастотные сигналы через толщу воды. Но мы находились в зоне сплошного ледяного покрова, в сотнях миль от открытого моря. Ни один кит сюда не добрался бы. И звук не приходил из-под воды. По характеру отражения, по фазовым характеристикам на ленте я мог с уверенностью сказать, что источник звука находился надо льдом. На поверхности. Что-то стояло на льду и издавало этот звук.

Я вспомнил хронологию. Запись сделана шестнадцатого октября, за трое суток до нападения. Мы находились тогда примерно в пятидесяти милях южнее нынешней позиции и шли на север, проламывая лёд. Существо, если оно издавало этот звук, могло двигаться параллельно нам. Или впереди. Или ждать.

А теперь оно заговорило. Пока ещё обрывками, неуклюже, коверкая звуки. Но оно училось. И учебным материалом ему служили голоса наших людей.

Я не стал рассказывать об этом никому, кроме Сомова. Пришёл к нему в каюту, принёс катушку с записью и портативный магнитофон.