Отражение - Александр Науменко

Яхту я увидел минут через двадцать. Она появилась из дымки, как мираж, и первое, что я подумал, так это что она непристойно красива. Белый корпус, хищные, чуть скошенные обводы, три палубы, тонированные стёкла, в которых дробилось солнце. Метров тридцать пять, может, сорок. На корме название, выведенное хромированными буквами… И тут я нахмурился, потому что прочитать его не смог.

— Карпенко, — позвал я. — У тебя зрение получше. Что там написано на корме?

Лёша поднёс к глазам бинокль и молчал секунд пять.

— «АНИГЕР», — произнёс он с расстановкой. — А-Н-И-Г-Е-Р.

— Что за слово такое? — спросила Полякова.

— Хренотень какая-то, — ответил я. — Если только… Я замолчал. Мысль мелькнула и ушла, оставив привкус чего-то тревожного, но оформиться в слова она пока отказывалась.

Мы подошли с кормы. Два катера Береговой охраны покачивались поблизости, образуя что-то вроде оцепления. Один из них подогнал трап, и мы поднялись на борт.

Первое, что я почувствовал, это запах. Не гнили, не разложения, а чего-то неуловимо неправильного, будто воздух здесь имел другую плотность, другой состав. Не химический запах, нет. Скорее, ощущение, что дышишь чем-то, что не совсем является воздухом. Впрочем, это чувство быстро ушло.

— Ого, — выдохнул Савченко за моей спиной.

Я проследил за его взглядом и понял. Палуба. Тиковые доски под ногами были уложены правильно, аккуратно, со всем мастерством итальянских корабелов. Но рисунок шёл в другую сторону. Не так, как укладывают палубные доски на любой верфи мира. Они были… неправильными. Как будто кто-то взял фотографию палубы и отразил её по горизонтали.

— Лёша, — проговорил я тихо, — бери Полякову, осмотрите правый борт. Мы с Савченко пойдём по левому.

— Есть.

Карпенко ушёл, и я двинулся вдоль борта к носовой части. Джакузи на верхней палубе, овальное, выложенное мозаикой, располагалось слева. По документам, которые лейтенант показал мне на планшете, на чертежах яхты, утверждённых верфью, оно находилось справа. Я проверил дважды.

Спутниковая антенна на мачте смотрела совсем не туда. Лебёдка шлюпки стояла с противоположной стороны. Шильдик производителя на рулевой консоли, Azimut, читался задом наперёд, tumizA, и буквы вдобавок выглядели вывернутыми, будто отпечатались через стекло.

— Андрей Степанович, — присел на корточки у переборки Савченко и ковырял ногтем надпись на табличке. — Тут…«дохВ» написано. Вход, если наоборот.

Я посмотрел. Латунная табличка, привинченная четырьмя болтами, гласила: «ДОХВ». Все буквы перевёрнуты. Не задом наперёд, а именно зеркально, как отражение в зеркале. Буква «В» стала чем-то нечитаемым, «Х» осталась прежней, потому что она симметрична.

— Зеркало, — пробормотал я.

Савченко посмотрел на меня снизу вверх.

— Что?

— Всё здесь зеркальное. Вся яхта, Олег. Как отражение.

Мы спустились вниз, в салон главной палубы, и вот тогда я понял, что имел в виду командир спасателей, когда бормотал по рации что-то невразумительное.

Салон поражал воображение. Белая кожа диванов, мрамор столешниц с прожилками цвета мёда, панели из ореха, встроенная акустика, экран домашнего кинотеатра во всю стену. Всё стоило денег, которые я за всю жизнь не заработаю. И всё стояло не на своих местах. Штурвал, выведенный на дисплей навигационной системы, показывал курс в зеркальном отражении. Компас, вмонтированный в панель, шёл против часовой стрелки. Стрелочные часы на переборке, Patek Philippe, тикали, но цифры на циферблате располагались в обратном порядке (три слева, девять справа). Цифры были написаны зеркально, а стрелки двигались влево. А время, я сверил со своими часами, отставало на одиннадцать минут.

— У кого-нибудь есть объяснение? — спросил я у пустоты салона.

Тишина ответила мне гулом кондиционера, который работал исправно, и тихим потрескиванием чего-то внутри переборок.

Я включил навигационный компьютер. Экран засветился. Меню, иконки, текст. Всё по-русски. И всё зеркально. Каждая буква отражена, каждое слово читается справа налево. Я попытался набрать команду на клавиатуре, и пальцы мои остановились, потому что буквы на клавишах тоже оказались изменены.

Телефон завибрировал. Прохорчук.

— Докладывай.

— Яхта на месте. Предварительный осмотр начат. Есть… аномалии.

— Какого рода?

Я стоял посреди салона, окружённый роскошью, вывернутой наизнанку, и не знал, как описать увиденное языком служебного рапорта.

— Всё на яхте зеркально отражено. Текст, расположение предметов, приборы. Всё, до последнего шильдика. И часы отстают на одиннадцать минут, включая электронные.

Прохорчук молчал так долго, что я проверил, не прервалась ли связь.

— Андрей Степанович, ты серьёзно?

— Абсолютно.

— А люди?

— Я ещё не добрался до кают. Продолжаю осмотр. Доложу.

— Жду. И учти, Вагнер-старший уже звонил в Москву. Штерн тоже. Мне из администрации спустили задачу, которую я не могу проигнорировать, даже если захочу. Результаты нужны вчера.

— Понял.

Я сунул телефон в карман и пошёл к кормовой палубе. Там, по данным спасателей, и обнаружили… Их нашла Полякова. Я услышал, как она окликнула меня, и голос её, обычно ровный, дрогнул на последнем слоге.

— Андрей Степанович. Сюда.

Я вышел на кормовую палубу, залитую солнцем, и увидел.

Пятеро. Три девушки и двое парней. Они лежали на тиковых досках, раскинув руки и ноги, в тех позах, в каких их застала смерть, и при виде этих молодых тел, неподвижных, залитых безразличным солнцем, я ощутил тупой удар где-то под рёбрами, физическое ощущение горечи, потому что за тридцать лет службы я так и не научился спокойно смотреть на мёртвую молодость. Старики, матёрые бандиты, люди, прожившие жизнь, это одно. Но когда смерть забирает двадцатилетних, с гладкой кожей, с невысохшим загаром, с остатками смеха на застывших губах, внутри что-то протестует, что-то отказывается принимать увиденное как факт.

Они лежали на тиковых досках, раскинув руки и ноги, в тех позах, в каких их застала смерть. Две девушки у борта. Одна возле шезлонга, а парни ближе к столу, заставленному бутылками. Шампанское Dom Pérignon, виски Macallan, какой-то джин в матовой бутылке. Бокалы, тарелки с остатками фруктов, нарезанного сыра, оливок. Пепельница с окурками, припудренными пеплом.

Девушки были в купальниках. Точнее, в нижних частях бикини, без верхних. Загорелые, худые, с длинными волосами, разметавшимися по палубе. Я отметил машинально, профессиональным, отстранённым взглядом, что все три удивительно похожи друг на друга. Одинаковые пропорции,