Отражение - Александр Науменко

— Возможно, микроколлапс вакуума. Возможно, взаимодействие с каким-то объектом в зеркальном пространстве. Может быть, это происходит регулярно, только обычно замещаются объёмы воды или воздуха, где нет наблюдателей, и никто не замечает. А может, это первый раз. Я не знаю, Андрей Степанович. Я знаю только то, что мои приборы показывают, и что они показывают, укладывается в теоретическую модель, которую мы разрабатывали последние двенадцать лет.

Он замолчал, глядя на тёмное море, и лицо его в свете палубных фонарей выглядело старше, чем днём, словно темнота прибавила ему лишний десяток лет.

— Вы знаете, Андрей Степанович, я действительно двенадцать лет занимаюсь этой темой. Двенадцать лет строю модели, считаю вероятности, пишу отчёты, которые читают три человека в стране. И всё это время я втайне надеялся, что окажусь неправ. Что зеркальный мир, это просто красивая математика, не имеющая отношения к реальности. Потому что если он реален, если он действительно существует, то всё, что мы знаем о природе, это лишь половина картины. Половина, Андрей Степанович. И вторая половина может оказаться такой, к которой мы не готовы.

— Двенадцать лет?

— Вы думаете, Кабинет занимается привидениями и НЛО? — усмехнулся он, и в этой усмешке я увидел усталость человека, который слишком долго носил в себе знание, не предназначенное для широкой аудитории. — Мы занимаемся аномалиями, которые не вписываются в стандартную физику. Их немного. Они редки. Но они реальны. И каждая из них, это окно, через которое можно увидеть структуру мироздания, о которой большинство физиков предпочитают не думать, потому что у них нет грантов на исследование невозможного.

Я потёр виски. Мысль, которая пришла мне ещё утром, когда Карпенко прочитал название на корме, наконец оформилась.

— «РЕГИНА». Зеркально, АНИГЕР. Яхта называлась «Регина».

— Да. И если вы проверите серийные номера двигателей, номер корпуса, любую маркировку, вы обнаружите, что все цифры и буквы зеркальны. Эта яхта, Андрей Степанович, никогда не строилась на нашей верфи. Она никогда не плавала в нашем Чёрном море. Она оттуда.

Я встал, отряхнул джинсы и подошёл к Лапшину вплотную.

— Аркадий Иванович, теперь скажите мне то, что я должен написать в рапорте. Что я скажу генералу? Что скажут генералы Вагнеру и Штерну?

Он посмотрел на меня без улыбки.

— Это не мой вопрос, Андрей Степанович. Я учёный. Я описываю явления. Формулировки для генералов, ваша профессия, а не моя.

— А что станет с яхтой?

— Её нужно исследовать. Каждый болт, каждую каплю краски. Это первый макроскопический объект из зеркального пространства, оказавшийся в нашем мире. Или первый, о котором мы знаем. Его научная ценность… Он покачал головой.

— Я не могу подобрать слов. Это как найти лунный камень до полёта на Луну.

— Я должен понять, — качнул я головой, упрямо возвращаясь к тому, что считал своей зоной ответственности, — могло ли это повториться? Может ли это повториться? Есть ли угроза?

Лапшин повернулся ко мне.

— Аномалия затухает. Через несколько дней от неё не останется следа. Но могу ли я гарантировать, что подобное не произойдёт снова, в другом месте, в другое время? Нет. Не могу. Мы не понимаем механизма. Мы видим только результат.

Ночь опустилась на море. Яхта покачивалась на волнах, и в свете прожекторов Береговой охраны её белый корпус выглядел голубоватым, призрачным. Лапшин ушёл в салон, развернул на столе ноутбук и принялся обрабатывать данные, быстро стуча по клавишам, бормоча что-то себе под нос. Я стоял на палубе и курил.

Карпенко подошёл ко мне. Прислонился к борту, сложил руки на груди.

— Ну что, Андрей Степанович?

— Ну что, Лёша.

— Я слышал, что он говорил. Зеркальное пространство.

— Слышал, значит.

— Вы ему верите?

Я затянулся. Огонёк сигареты казался единственной тёплой точкой во всём мире.

— Я верю болтам с обратной резьбой, Лёша. Я верю надписи на корме. Я верю Рябцеву, который за двадцать лет практики ни разу не ошибся в протоколе вскрытия. А верю ли я в зеркальные вселенные… это вопрос не веры. Это вопрос того, какое объяснение укладывает все факты.

Карпенко молчал. Потом спросил:

— Что напишем в отчёте?

— Правду. Только такую правду, которую смогут прочитать люди с допуском не ниже второй формы.

Он усмехнулся, но в его усмешке радости не наблюдалось.

Я позвонил Прохорчуку в двадцать три тринадцать.

— Игорь Семёнович, вы не спите?

— Какой спать. Мне Вагнер звонит каждые полчаса. Лично. Ты понимаешь, что значит, когда человек с таким состоянием звонит полковнику ФСБ каждые полчаса? Он не кричит. Он говорит тихо. И от этого ещё хуже.

— Результаты вскрытия вы получили?

— Получил. И перечитал трижды. Андрей Степанович, мне бы хотелось верить, что Рябцев сошёл с ума.

— Он не сошёл.

— Я знаю.

— Человек из Кабинета подтверждает. У него есть теоретическая модель, объясняющая все наблюдаемые факты. Я пришлю его отчёт вместе со своим.

— И что мне делать с этим отчётом?

— Вложить в дело и присвоить гриф.

Пауза. Я слышал, как Прохорчук скрипит зубами.

— А что мне сказать Вагнеру? Что его сын провалился в зеркальную вселенную?

— Скажите, что расследование продолжается. Что обстоятельства гибели устанавливаются. Что тела найдены и будут переданы семьям после завершения экспертизы.

— Тела, которые, по заключению Рябцева, биохимически невозможны?

— Внешне они идентичны. Лица и прочее. Всё совпадёт. Родители опознают их. Они похоронят их. И это будет лучше, чем правда.

Прохорчук помолчал.

— Иногда я ненавижу эту работу, Андрей Степанович.

— Я тоже, Игорь Семёнович. Я тоже.

Положив трубку, я ещё несколько минут стоял на палубе, слушая, как волны тихо шлёпают о корпус яхты. Где-то далеко, в направлении берега, мерцали огни Сочи, россыпь золотых точек вдоль кромки воды. Город жил своей обычной ночной жизнью. Люди ужинали в ресторанах, гуляли по набережной, покупали чурчхелу у лоточников, фотографировались на фоне подсвеченных пальм. Никто из них не знал, что в девяти милях от берега покачивается на волнах кусок другой реальности, белый, красивый, совершенный и абсолютно