Погребённый Князь - Евгений Ключников

— Его похоронят в нашей усыпальнице?

Канцлер повернул к нему бесцветные глаза.

— Это невозможно, ведь он был лишен титула.

— Но он Дорн!

— Нет, уже нет, — мягко сказал Марцелл, — теперь вы — Дорн.

И без того бледный Альрик побледнел ещё сильнее, но решил промолчать. Варенций подошёл к ним, держа в руках серебряную чашу, накрытую белой тканью. Ткань едва заметно темнела в центре.

— Тело нужно увезти до заката, — сказал легат.

— Куда? — спросил Альрик.

Варенций посмотрел на него так, будто вопрос был непристойным.

— Туда, где его проклятая предательская кровь перестанет тревожить память живущих.

На краю площади уже ждала закрытая повозка без гербов. Четверо храмовников подняли тело Северина, бросили в телегу, и повезли его не к городским воротам, ведущим на княжескую дорогу, а к старому выезду, которым давно уже пользовались одни только могильщики. Колёса повозки были обмотаны тряпьём, чтобы на ходу не стучать по камню. Телега выехала из города, когда наступили сумерки.

Двое храмовников сидели впереди. Ещё двое сидели внутри, рядом с телом Северина. На полу между ними стояла чаша с собранной кровью, над которой корпели храмовники, прикрывая бултыхающуюся кровь руками. Над ней висела маленькая серебряная цепочка с разомкнутым кругом, и всякий раз, когда колёса попадали в яму, цепочка тихо звенела.

За городом дорога пошла вниз, к старому кладбищенскому лесу. Мокрые ветви скребли по крыше повозки. Вороньё молчало. Даже лошади шли неохотно, часто вскидывали головы и храпели в темноту.

Один из храмовников внутри наконец не выдержал.

— Он точно мёртв?

Второй посмотрел на серое полотно.

— Ты видел удар? Ему сперва перерезали горло, а потом отсекли голову.

— Я видел многое. С этим что-то не так.

— Легат сказал, что обряд завершён. Чего тебе еще не хватает?

— Легат сказал, что кровь закроет трещину. Но почему тогда мы везём его туда?

Второй храмовник хотел ответить, но в этот момент чаша на полу дрогнула, но не от толчка телеги, а сама по себе, без всяких внешних усилий. Оба храмовника разом замолчали. Под белой тканью что-то густо шевельнулось. Кровь, собранная в чашу, поднялась по краю, как будто её тянуло к завёрнутому телу. Серебряная цепочка зазвенела еще сильнее.

— Останови, — прошептал первый храмовник.

— Нет, нельзя!

— Останови повозку, — хрипел он, брызжа слюнями.

— Нет!

Серое полотно на теле Северина оставалось неподвижным, но кровь в чаше перешла в движение. Она медленно вращалась, темнела, собиралась в центре в маленькую воронку.

Снаружи возница ударил лошадей и повозка поехала быстрее. К полуночи они добрались до забытого склепа, который стоял не на самом кладбище, а под ним, словно старый забытый курган. Вход к нему открывался между двух осыпавшихся холмов, где старые надгробия давно ушли в землю по пояс. Каменная дверь была оплетена корнями, но храмовники знали, куда давить, чтобы она открылась. Один знак, второй, третий — и плита подалась внутрь с таким звуком, будто её не открывали долгие века. Пахнуло сдавленным воздухом и сыростью.

Тело Северина внесли в склеп вниз по узкой лестнице. Факелы горели плохо, пламя синело, чадило и прижималось к дереву, словно боялось разгореться. Всё из-за сырости. На стенах склепа виднелись сбитые барельефы. Когда-то там были королевские лица, руки, символы, но теперь остались лишь следы от молотов. Но под шрамами уцелели линии. Упрямые. Глубокие. Чёрные. Только упрямые черные линии уцелели под сбитыми произведениями искусства — это были старые знаки, которые пытались стереть еще тогда, когда нынешняя церковь не существовала.

Храмовники положили тело в каменный саркофаг без именной таблички. Серебряную чашу поставили у ног. Один из них раскрыл молитвенник, но голос сорвался на первом слове.

— Читай, — сказал старший.

— Я…

— Читай.

Младший храмовник сглотнул и начал:

— Белая Бездна, чистое дно мира…

Где-то в глубине склепа тихо треснул камень. Они замолчали. Тишина стала такой густой, что даже факелы зашипели на нее. Старший храмовник резко наклонился, схватил крышку саркофага и потянул.

— Давай быстрее!

Они закрыли Северина Дорна в саркофаге без герба и, охваченные ужасом, бросились наружу, так и не прочитав молитву до конца. Они торопливо поднялись наверх, запечатали дверь и сбежали, не оглядываясь.

Через час лес снова стал неподвижен. Через два в склепе погас последний факел. Через три часа кровь в серебряной чаше поднялась тонкой тёмной нитью и потянулась к мёртвому князю. Каменные знаки на стенах загорелись едва заметным багровым светом, а глубоко под землёй, где Белая Бездна веками принимала всё, что умирало, что-то огромное и голодное впервые вздрогнуло.

Нельзя сказать, что князь не жил, но и смерть перестала держать его мертвой хваткой.

Глава 2. Кровь — это жизнь

Сначала была теснота. Он не ощущал боль или страх, в его голове не было никаких мыслей. Все, что сейчас существовало для него — это только камень над лицом и камень под спиной. Северин открыл глаза, но разницы не почувствовал. Тьма лежала на нём так же плотно, как лежит кладбищенская мокрая земля метровым слоем на крышке гроба. Он попробовал вдохнуть, но не смог: грудь не поднялась, а горло не пропустило воздух.

Он дёрнулся всем телом. Локти ударились о стенки саркофага. Колени врезались в камень. Пальцы скользнули по внутренней стороне крышки, нащупали шероховатости и сколы. Северин снова попытался вдохнуть, но тело его не послушалось. Он не задыхался, а грудь его не горела от нехватки воздуха. Князь понял, что больше не нуждается в дыхании, и ощущение это, до того непривычное, давило хуже удушья.

Он лежал мёртвый и понимал это.

Картинками и резкими урывками начала возвращаться память о былом. Он вспомнил площадь и дождь, глухо стучащий по плащам, камню и серебряной чаше. Лицо предателя Альрика, искаженное в рыдании и залитое слезами. Быть может, это был дождь? Нет, Северин был уверен, что это слезы и страдания Альрика вызвали в нем неприятную радость. Чёрная плита под щекой — её он тоже помнил. Потом был меч, а потом белая пасть, которая пыталась стереть все его следы с лица земли.

Северин открыл рот, чтобы закричать, но звука не вышло. Он вспомнил, что его горло было разрезано. Он провёл рукой по шее. Пальцы нащупали широкую щель под челюстью, грубый край рассечённой плоти и засохшую корку крови. Ни боли, ни тепла он не ощущал. Только мерзкое понимание: так может быть только у живого человека.

Северин ударил кулаком в крышку, но камень ответил лишь глухим стуком. Он бил ещё раз, и ещё, и ещё. Костяшки