Погребённый Князь - Евгений Ключников

сбились довольно быстро. Он услышал, как лопнула кожа. Почувствовал, как ногти треснули о каменный выступ. Боли не было, только холодное давление и раздражение. Он бил, пока один палец не вывернулся под неправильным углом. Тогда Северин замер: в тишине саркофага что-то скреблось. Не снаружи, а прямо в нём. Это палец скрипел и медленно вставал на место. Кость с тихим влажным щелчком вошла обратно. Разорванная кожа стянулась, оставив чёрную полоску вместо раны.

Северин смотрел в темноту, пытаясь осознать, что же с ним происходит. Потом он ударил снова, но уже не в приступе ярости, а внимательно наблюдая за результатом. Камень всё ещё не поддавался, но трещина в крышке стала шире. Он упёрся обеими ладонями, надавил всем телом. Серебряные следы на запястьях вспыхнули жгучим холодом, но силы в руках оказалось больше, чем должно было остаться в истощённом трупе.

И вот, наконец крышка сдвинулась. Сначала буквально на палец, потом ещё чуть чуть. В щель посыпалась каменная крошка. Северин протиснул туда палцы, сорвав ногти до мяса, и как следует толкнул. Издав скрип, похожий на протяжный вой могильного чудовища, саркофаг раскрылся и холодный воздух лёг на лицо Северина Дорна.

Северин сел. Тьма вокруг перестала быть вспоглощающей, он видел сквозь неё. Не очертания в обычном смысле, а глубину и объем камня, пустоту проходов, серые пятна древних могильных плит склепа. Всё было таким выцветшим, как будто из всего мира вытянули жизнь.

Он опустил взгляд на себя. Его тело завернули в погребальное полотно без герба. Ткань присохла к горлу, груди и животу. Северин разорвал её и увидел ужасающие его сознание детали: кожу на груди вскрывали после казни: тонкие разрезы шли от ключиц к рёбрам, сходились над сердцем и расходились снова. Кровь засохла в линиях, образуя разомкнутый круг — знак Белой Бездны. Ниже, почти у живота, кто-то вырезал ещё один символ, который он видел на плите. Северин медленно провел пальцами по груди, ожидая почувствовать собственное сердце хотя бы еще раз, но сердце молчало. Тогда он ударил себя кулаком под ребра — раз, второй, третий!.. Ничего. Ни толчков, ни было, ни ощущений. Сердца просто не было.

— Нет, — выдохнул Северин.

Голос вышел сиплым и рваным. Разрез на горле стянулся ещё немного, будто само слово подтолкнуло плоть к регенерации. Он поднялся из саркофага. Ноги его отказались держать тело. Он упал на каменный пол, ударился плечом, скользнул ладонями по пыли и старой крови. Под пальцами вместо пыли и каменного песка он отчетливо ощутил кости и замер. Теперь, когда глаза привыкли к тьме, он мог увидеть склеп целиком.

Саркофагов здесь было много. Одни стояли вдоль стен, другие раскололись, третьи были просто каменными ящиками без крышек. В некоторых лежали останки: рёбра разворочены, черепа повернуты вбок, руки связаны потемневшей проволокой. На маленьком каменном возвышении лежал детский скелет с серебряным обручем на шее. Детский!.. Северин медленно подошёл ближе. На черепе ребёнка ещё держались клочья светлых волос. Это не был ни воин, ни преступник, ни предатель — это был ребёнок!

Северин сжал кулаки. Ему казалось, что в нём что-то вот-вот должно было подняться, должна была клокотать ненависть и жажда мести, но… Пришло другое.

ГОЛОД.

Он обрушился внезапно, как топор палача на шею виновного. Всё самое важное в этом мире вдруг стало открываться не через зрение, а через нюх: старые кости не пахли почти ничем. Засохшая кровь в чаше у его саркофага пахла слабо, так, будто в ней не осталось никакой жизни, но где-то наверху, за толщей земли, билось сердце.

Живое сердце!

Тук-тук.

Северин поднял голову.

Тук-тук.

Звук был невозможным для восприятия. Слишком далёким и тихим для человеческого слуха. Но он слышал его так ясно, будто чужое сердце лежало у него на ладони.

Тук-тук.

Во рту стало влажно. Дёсны заныли. Он провёл языком по зубам и порезался о клык, которого не было при жизни и тут же испугался самого себя.

— Нет…

Тук-тук.

Сердце наверху билось всё быстрее. Человек шёл. Он был один. Может быть, сторож? Может быть, храмовник? Может быть, случайный могильщик, которому не повезло очутиться рядом с забытым склепом, в котором затаилось необъяснимое зло?

Северин пошёл к лестнице, ведомый неунимающейся жаждой. Ступени были узкими, старыми и скользкими от сырости. Он поднимался, цепляясь за стены. На камне под пальцами выступали сбитые знаки, так напугавшие храмовников. Старые символы, изуродованные молотками. Разомкнутые круги храма были нанесены поверх них, но казались мелкими и поздними, как грязь поверх рубца.

У двери Северин остановился: снаружи пахло дождём, мокрой землёй и человеком. Его сердце билось прямо там, за каменной плитой.

Тук-тук.

Северин прижал ладонь к двери. Старая печать отозвалась холодом. Князь понял, что камень этот не должен открываться изнутри. Его заперли не для покоя мёртвых. Напротив, его заперли для того, чтобы живые чувствовали себя в безопасности.

Он ударил, но дверь не сдвинулась. Тогда он ударил снова — сперва плечом, потом кулаком, потом обеими руками. Разрезы на груди открылись, засохшая кровь осыпалась чёрными хлопьями. На третий удар что-то хрустнуло в его плече. Северин зарычал и ударил ещё раз.

Печать лопнула и каменная плита вывалилась наружу, раздавив корни и мокрую землю. Ночь встретила его сырым холодом. Северин выполз из склепа на коленях.

Над лесом висела луна. Большая и яркая. Ветви деревьев тянулись к небу точно как пальцы утопленников. Старые надгробия стояли криво, некоторые почти ушли в землю. У входа в склеп застыл человек в храмовом плаще.

Он был молод, ему было от силы двадцать лет. Обычный страж, никакой не палач или храмовник. Простой страж у простого забытого склепа. В руках он держал фонарь, и рука, его держащая, от страха дрожала.

— Во имя Белой Бездны… — начал страж.

Северин услышал, как у того пересохло во рту. Услышал, как кровь бросилась к лицу. Услышал, как сердце сорвалось в быстрый панический стук: тук-тук-тук-тук-тук-тук!

Северин, конечно же, хотел спросить, где Варенций, и уж тем более хотел спросить, где Альрик. Хотел так же и спросить, что они сделали с его телом. Однако, человек перед ним пах жизнью и кровью так сильно, что, не сдержавшись, князь шагнул вперед, навстречу этой жизни.

Страж поднял короткое копьё с серебряным наконечником.

— Назад!

Северин посмотрел на наконечник. Серебро раздражало его зрение, бесило его, будто светилось грязным белым огнём. Стражник наверняка верил, что его враг должен был испугаться и отступить, но… Вместо этого он схватил копьё голой рукой. Серебро прожгло