Погребённый Князь - Евгений Ключников

ладонь до мяса, но Северин не отпустил его. Страж начал вопить, попытался вырвать древко, но Северин рывком потянул его к себе. Ему это удалось слишком легко. Человек ударился о него грудью, фонарь упал в грязь и пламя погасло.

Тогда Северин вцепился ему в горло. Первый же глоток поразил князя тем, как он отозвался в его сознании. Это не был просто вкус крови, как будто весь живой мир ворвался в его грудь!.. Тёплый, яркий, отвратительно живой! Он ворвался в Северина огнём. Кровь ударила в рот, в горло, в пустую грудь. Он почувствовал страх, который испытывал страж, увидел перед глазами его детские воспоминания о матери с шершавыми руками, первый поцелуй за конюшней, боль от сапога наставника, бьющего под зад и гордость, переполнившую его в тот день, когда ему выдали белый плащ. И, конечно же, предсмертный ужас: мёртвый князь пьёт меня! мёртвый князь пьёт меня!.. мёртвый князь… пьёт меня…

Северин пил, пока сердце стража не сбилось с ритма. Пил, пока тело в его руках, до этого трепыхающееся как раненная птица, не обмякло. Пил, пока предсмертный ужас не сменился тишиной.

Когда он отпустил стража, тот рухнул в грязь как пустой мешок с костями. Лицо стало серым. Глаза остались открытыми. Северин стоял над ним и впервые за ночь чувствовал настоящую силу. Разрез на горле закрылся почти полностью, пальцы больше не дрожали. Мир стал чётче, резче, глубже. Он видел капли на листьях, прожилки на мёртвом лице и пар, ещё поднимавшийся от разорванной шеи.

Наверное, он должен был ужаснуться содеянному, по-крайней мере, ему так казалось. Ужаса не было. Северин провёл рукой по губам. Кровь была тёплой и это радовало его как ничто другое. Чужая жизнь ещё держалась на его языке. Внутри, сама собой, снова поднялась память убитого:

Страж стоял у повозки, в которой лежали два мертвых тела в одеждах храмовников. Рядом стоял Варенций, задумчиво разминающий подбородок:

— Сторожи вход в склеп до рассвета. Если услышишь стук — не открывай. Утром зайди внутрь. Если кровь в чаше почернеет, зови легата. Если ночью из склепа выйдет… тело казненного князя, не пытайся говорить с ним! Скачи в город и давай приказ жечь лес моим именем! Главное — не дайте ему вернуться в склеп до восхода солнца. Оно само сделает всю работу.

Северин повернулся к востоку. Небо там уже чуть светлело. Он отступил к склепу и уже почти скрылся во тьме спуска, но замер на половине пути, у первого пролёта. Там, где запиралась дверь. Его взгляд снова упал на тело стража, чей белый плащ раскинулся на полу. Знак Бездны смотрел вниз, повернутый к земле. Северин медленно присел рядом.

— Ты молился ей, — сказал он сипло, — Молился своей бездне… Но она даже не пришла за тобой.

Он не знал, почему произнёс это, это вырвалось само собой, как безусловное знание и твердая уверенность в том, что Белая Бездна сегодня не получила его душу.

В ответ из глубины земли донёсся звук далекого, колоссального существа, пришедшего в движение. Северин почувствовал, как воздух вокруг стал холоднее. Это был не ночной холод, ведь близился рассвет, этот холод был другой. Белый и пустой. Из тела стража что-то поднялось — едва заметная бледная нить. Она потянулась вниз, сквозь землю, к тому, что ждало под миром. Душа?

Северин смотрел, не моргая. Нить дрожала, уходя всё глубже. Это Белая Бездная забирала своё и из-за этого князя охватила жгучая ярость, какую не может ощутить ни один живой человек: ведь это он убил этого человека, он выпил его кровь, забрал его память и тепло его живого тела!.. Почему после всего этого кто-то другой должен был получить его душу? Северин протянул руку и попытался схватить бледную нить, но пальцы прошли сквозь неё и, в конце концов, нить исчезла в земле.

В тот же миг из-под корней старого кладбищенского дуба донёсся тихий звук, похожий на довольный вздох. Северин оскалился.

— Нет уж, — сказал он.

Но душа уже ушла. Он остался над телом, с кровью на губах и пустотой в груди, которая снова начала требовать пищи. Теперь он понимал: голод мучил не только его. На востоке небо светлело всё быстрее. Небо стало серым, потом мертвенно-бледным. Первый слабый луч прошёл между деревьями и коснулся щеки Северина. Боль иглой вонзилась в разум. Кожа зашипела как жирное мясо на сковороде. Князь отпрянул, закрывая лицо руками. Луч упал на пальцы, и те покрылись красными пузырями. Он вскочил и бросился в склеп, влетел внутрь, ударился плечом о стену, упал на ступени и скатился вниз в темноту. Стены склепа приняли его приветственным холодным молчанием.

Северин лежал на полу среди костей и тяжело, бессмысленно открывал рот, хотя воздух ему не был нужен. Обожжённая кожа на руке медленно стягивалась, а щека до сих пор горела. Снаружи начинался день. Отныне он не принадлежал к миру, который просыпается с пением петухов. Теперь его вотчина — ночь.

Когда боль отступила, Северин вернулся к своему саркофагу. Серебряная чаша у ног была пуста — кровь исчезла. На внутренней стороне каменного ложа проступили багровые линии. Те же знаки, что он видел на стенах лестничного подъёма. Северин наклонился ближе к ним и вдруг понял, что теперь способен прочесть их: один из знаков означал дверь, другой символически обозначал ощущение голода, а третий — возвращение. Он медленно положил ладонь на камень.

Перед глазами Северина вспыхнули лица: мужчины и женщины с белой кожей и чёрными глазами; князья без корон; дети с перерезанными запястьями; старые жрецы, разбивающие молотами символы Завета Крови; и огромный меч, лежащий в яме из костей; тысячи душ, уходящих вниз и утопающих в зияющей пасти.

И в конце всего, среди всего этого ужаса — старуха с цепями на руках. Она была слепа и суха как старая ива, но в сердце её клокотала ненависть. Северин увидел её глазами убитого стража. Кажется, он знал, что её зовут Морвена. Люди знают её как склепную ведьму. Ей, стало быть, ведомы тёмные тайны этого кладбища. Северин обрёл надежду узнать у этой старухи, что с ним стало.

Тогда он выпрямился и посмотрел в сторону выхода из склепа, на вершине которого едва ощутимо сиял солнечный свет, еле еле доходящий до глубины склепа. Там, наверху, живые люди скоро начнут просыпаться, чтобы ощущать тепло солнечных лучей на своей коже. Они будут обнимать своих детей, целовать любимых, страдать от безудержной страсти и наслаждаться таким легким