Мужья ведаринки. Решение княжеств - Евгения Зимина

class="p1">Мира села на ступень, обхватила колени руками. Зоревик прыгнул к ней на плечо, ткнулся мокрым носом в щёку и издал короткий свист, словно спрашивая.

— Не знаю, — ответила ему Мира. И усмехнулась горько.

Она сидела так долго. Звёзды высыпали на небо. Весенняя ночь ещё пахла снегом с северных верховьев, хотя на равнинах уже цвела черёмуха.

За спиной скрипнула дверь.

— Не замёрзла? — спросил отец.

Велеслав вышел на крыльцо, бросил ей на плечи свой плащ, тяжёлый, медвежий, ещё хранящий тепло его тела. Сам сел рядом, положил руки на колени.

— Ты мог отказаться. Ты ведар Зореграда. Твоё слово перевесило бы. Если бы ты сказал «нет», они бы не посмели.

— Посмели бы.

— Почему?

— Потому что я сказал бы «нет» не ради тебя, а ради своей выгоды. И они это поняли бы. И тогда союз рассыпался бы прямо здесь, в моей гриднице. И мы сидели бы в осаде уже через год.

Мира повернулась к нему. В темноте не видно было лица, только седина в бороде белела.

— Ты боишься, — сказала она. — Ты боишься за княжество больше, чем за меня.

— Я боюсь, что некому будет княжить в Зореграде, если всех вырежут. А ты — единственная, кто сможет объединить их, когда я умру.

— Я не могу сидеть на твоём месте. Я женщина.

— Ты — ведаринка. Твоё место там, где решают судьбы. И ты сама это знаешь.

Мира хотела возразить, но не нашла слов. Потому что он был прав. Она действительно знала. С двенадцати лет решала споры на вече, мирила соседей, разводила по углам пьяных дружинников. Её дар успокоения давал ей власть, которой не было у многих мужчин.

Но дар не спасал от того, что сейчас сжимало грудь.

— Тридцать два, — сказала она вслух. — Два года и девять месяцев. Каждый месяц — новый. С каждым брачная ночь. Ты представляешь, что это значит для женщины?

— Представляю. И не знаю, как тебя утешить.

— Не надо утешать. Пожалеть можешь?

Отец обнял её за плечи. Мира уткнулась носом в его бороду и позволила себе плакать. Тихо, без всхлипов, только слёзы текли по щекам и падали на медвежий мех.

Зоревик спустился с плеча, забрался между ними и замер, прижимаясь к Мириной щеке.

— Кто первый? — спросила Мира, когда слёзы кончились.

— Ещё не решили. Спорят. Но скорее всего, Святослав Громоборец из Громовержца. Он ближе всех к нам. И самый опытный.

— Он знает?

— Ещё нет. Гонец ушёл только сегодня, когда решение приняли. Узнает, может, и коня убьёт от злости.

— У него есть любушка, — вспомнила Мира. — Дочь сотника. Я слышала.

— Была. Теперь не будет. Его отец дал слово.

— Жёстоко.

— Степь не терпит мягкости.

Мира отстранилась, вытерла лицо подолом рубахи. Взяла себя в руки, видимо, для того, чтобы до конца ночи не разреветься снова.

— Мне нужно лечь, — сказала она. — Завтра с утра Радмила начнёт готовить меня к пути. Скажи ей, чтобы не суетилась.

— Скажу.

Она встала, пошатнулась, затекли ноги от долгого сидения на ступенях. Зоревик спрыгнул на землю, отряхнулся и полез на крыльцо, цокая когтями по дереву.

— Отец. Велеслав-младший. Он тоже в этом списке?

— Последний.

— Он тоже не знает?

— Пока нет. Но он молодой. Легче примет.

Мира ничего не ответила. Легче или тяжелее уже неважно. Каждому из тридцати трёх предстояло стать её мужем. И каждому из них лечь с ней в одну постель.

Она перекрестилась на восток, и пошла в дом.

В своей светлице Мира долго ворочалась.

Зоревик устроился у неё в ногах, свернувшись тёплым клубком, и негромко, убаюкивающе урчал, но сон не шёл.

Она думала о том, что два года и девять месяцев — это не так много, если разбить на месяцы. Но каждый месяц отнимает что-то, что нельзя вернуть. Может быть, душу. Может быть, надежду, что когда-нибудь всё будет просто и она сама выберет себе мужа, как делали простые девки на смотринах.

Ей было девятнадцать. В её возрасте её мать уже родила первого сына, младенец умер через два дня после родов. В её возрасте Радмила уже потеряла мужа в набеге и воспитывала дочь одна.

В её возрасте жизнь только начиналась.

И заканчивалась.

Мира повернулась на бок, погладила Зоревика. Зверёк приоткрыл фиолетовый глаз, лизнул пальцы шершавым языком и снова закрыл.

Утро пришло серым и холодным.

Весна тянула обратно, северный ветер принёс тучи с верховьев, и теперь мелкий дождь сеялся над Зореградом, делая глиняные улицы скользкими, а крыши мокрыми и блестящими.

Мира спустилась вниз, когда Радмила уже разложила на столе рулоны холста, меха, лоскуты дорогих тканей и короб с украшениями.

— Садись, ведаринка, — старуха кивнула на лавку. — Смотреть будем.

Мира села. Зоревик вспрыгнул на стол, понюхал бусы, чихнул и перебрался на сундук.

— Не балуй, — сказала Радмила зверьку беззлобно. Потом обратилась к Мире: — Ты должна понимать, что приданое твоё повезут на двенадцати подводах. Меха, ткани, обереги, посуда, оружие для твоих мужей — это не просто бабское добро. Это символ. Чем богаче приданое, тем больше уважения.

— Мне не нужно их уважение, — сказала Мира.

— А придётся. Потому что без уважения ты в их постели не жена, а игрушка. А ты ведаринка. Ты рождена не для игр.

Мира взяла в руки янтарную подвеску в виде медведя. Тяжёлая, с коричневыми прожилками.

— Это кому?

— Дубомиру. Он старший среди мужей, сорок пять лет. Медвежья сила, дубовая крепость. Янтарь его камень.

— Ты всё уже распределила?

— А ты думала, я вчера спала? — Радмила усмехнулась беззубым ртом. — Я и так и эдак прикидывала. Твоя бабка, царствие ей небесное, меня учила. Теперь тебе передаю.

Мира положила подвеску обратно.

— Радмила, я боюсь.

Старуха посмотрела на неё внимательно, прищурилась.

— Не бойся. Страх плохой советчик. Лучше злись.

— На кого?

— На степь. На кударцев. На отцов, что так решили. Но не на себя. Ты не виновата, что родилась единственной дочерью.

Мира молча встала, подошла к окну. Дождь моросил по стеклу, слюда пропускала свет, но не давала рассмотреть двор.

— Кто приедет первым, кроме Святослава?

— Борислав Ветрогон. Ему приказ у отца в Ветрограде уже передали. Он ближе всех по дороге.