Единственная для офицера - Женя Громова

Щелк. Белые пластиковые ламели сомкнулись, отсекая её мир от моего. Я криво усмехнулся, глядя в глухую стену пластика. Прячешься, Лисичка? Забилась в норку? Ничего. Восемь лет я жил без ответов не для того, чтобы меня остановили какие-то жалюзи.

Я развернулся и, не глядя на Михалыча, зашагал прочь. Кровь пульсировала в висках, выбивая тот же ритм, что и её дурацкая скрипка.

— Захар, ты куда? — донеслось в спину. — Мы график ССО не досмотрели!

— К черту график, — бросил я через плечо. — Позже зайду.

Я встал к тяжелой груше в самом дальнем углу, по случайности оттуда был виден выход из её секции. По случайности. Ну.

Мне нужно было выбить из памяти Громову. Этот танец, это кольцо и этот чертов “финальный аккорд”, который до сих пор звенел в ушах.

Удар. Резкий, мощный. “Просто игра, Захар…”

Удар.

Еще один.

“Ты же не думал, что я брошу свою жизнь ради того, чтобы ждать тебя из твоих гарнизонов?”

Я вообще, блять, судя по всему, тогда не думал.

Я бил методично, вкладывая в каждый выпад всю ту ярость, что копил восемь лет. Я научился выживать там, где другие ломались, научился забывать лица врагов, но её лицо стояло перед глазами так четко, будто мы расстались час назад.

— Захар, ты полегче, груша не казенная! — Саня-тренер прошел мимо, качая головой. — Ты видел, кстати, Громова жалюзи закрыла? Обычно она их держит открытыми, говорит, ученицам полезно, чтобы на её танцоров смотрели. Мол пусть сразу привыкают к сцене. Вот мы с пацанами и смотрим! Такое шоу каждый день. Как танцуют, а. А ты нам весь кайф обломал!

— Я-то тут при чем? — я остановил снаряд ладонью, чувствуя, как горят сбитые костяшки.

— Так она из-за тебя закрылась. Ты на неё так глянул... как прицелился.

Я не ответил. Нанес серию коротких, злых ударов. Прицелился? Да я в неё восемь лет назад выстрелил в упор, только пуля, кажется, застряла во мне самом. Прямо там, где когда-то было сердце.

— Михалыч говорит, она тут залы арендует, — буркнул я, не прерывая ритма.

— Ага, — Саня привалился к колонне. — Пашет за троих. Вечерние часы все её. У неё там сейчас группа должна быть. Йога или типа того.

— Ясно, — я остановил грушу ладонью. — Саня, а муж её… Громов этот. Часто здесь бывает?

Саня нахмурился, вспоминая.

— Слушай, за три месяца я его ни разу не видел. Она говорит — военный, вечно по точкам. Мы еще смеялись — коллеги, мол. Но он ни разу не зашел, не встретил. Даже когда метель такая, как сегодня.

Я кивнул. Значит, “коллега”. Значит, тоже по точкам. Внутри шевельнулось странное, нехорошее чувство. А говорила, что военные ей не нужны.

Я тренировался до тех пор, пока майка не прилипла к телу, а дыхание не стало обжигающим. Только тогда остановился, тяжело опираясь лбом о холодную поверхность груши.

Дверь малого зала в очередной раз открылась. Сколько тренировок подряд она отвела?

Оттуда потянулись люди — запыхавшиеся женщины в ярких лосинах, пара пацанов с ковриками. А потом вышла она. Алиса стояла в дверном проеме, прощаясь с учениками. Тонкая шея, влажные от пота виски, несколько прядей выбились из хвоста. Она выглядела вымотанной. И все равно безумно красивой. Безумно.

Я сдал зубы и подхватил полотенце, направился к раздевалке. Мой путь пролегал ровно через её “территорию” — вот и повод сообщить радостную новость о том, что её лавочка прикрывается. Мне тоже нужны вечерние часы в этом зале.

Алиса заметила меня, когда между нами оставалось шага три. Она замерла, её пальцы судорожно вцепились в дверную ручку, костяшки побелели. Она явно надеялась, что я пройду мимо и больше никогда не появлюсь в её жизни.

Зря.

Пока я всё не выясню, никуда не уйду.

Я остановился напротив неё. Посмотрел в упор.

У неё аж дыхание сбилось. Грудь под черной сеткой вздымалась рвано, часто.

Мокрая. Сочная. Уставшая. А взгляд дикий. Так и хочется… блять. Может договориться с ней, по очереди будем зал занимать?

Взгляд упал на кольцо.

На упрямое выражение лица.

Нет.

Тут переговорами и не пахнет.

Я не сказал ни слова. Просто припечатал её тяжелым, выжигающим взглядом, в котором не было ни капли жалости, и пошел дальше — прямиком в кабинет администрации — к Михалыч у.

— Громова съезжает, — я оперся руками о его стол, нависая сверху. — С завтрашнего дня график малого зала меняется. Группа ССО заходит в восемнадцать ноль ноль. Ежедневно.

Михалыч поперхнулся кофе и вытаращил глаза:

— Ты чего, Захар? У неё группы, дети, абонементы оплачены...

Я выпрямился. В голове всплыл её танец — отчаянный, дикий. И этот блеск золота на пальце.

— Меня не волнует, — сухо ответил я. — Нам нужна база для подготовки в черте города. “Атлант” — ведомственный объект. Выписывай уведомление о расторжении аренды в одностороннем порядке и дело с концом.

— Захар, — выдохнул Михалыч, качая форменной кепкой. — Ты же её просто уничтожишь. Хорошая же девчонка!..

Я уже был у двери. Остановился, взявшись за ручку, и криво усмехнулся.

Она же меня уничтожила.

— Вот и посмотрим, из чего сделана ваша “железная леди”. Завтра в шесть я жду её здесь с ключами. Лично.

Глава 4. Алиса

Глава 4. Алиса

Горячая вода смывала соль и усталость, но не могла унять дрожь в коленях. Я прислонилась лбом к прохладному кафелю душевой, вдыхая пар.

Все сегодняшние тренировки я прокручивала в голове лишь одну мысль: Захар здесь.

Эта мысль была почти физически болезненной. Душа не просто ныла — она кровоточила. За восемь лет я научилась прятать эту рану под слоями дел, забот и материнства, но стоило ему появиться, как все швы разошлись.

Не придумали ещё названия этой буре. Этому цунами, которое смыло мой покой за одну секунду, когда я увидела его серые глаза.

Боль. Страх. Злость. Ярость! Обида. Обида. Обида. Лю…боль. Снова боль.

А когда он взглянул на меня в коридоре… боже, он словно хотел стереть меня в порошок. Растоптать берцами те крохи жизни, что я собрала по кусочкам.

— А-а-а! Как же бесит! — я с размаху ударила в мокрую плитку кулаком.

Тут же взвыла, прижимая ушибленную руку к груди. Вот идиотка. Ещё не хватало