От куртизанки до принцессы - Айрин Валери

На мгновение в комнате повисла тишина. Мать замерла, словно не веря своим ушам. Её глаза расширились, а губы дрогнули.

— Что? Ты сошла с ума?! — голос дрогнул от изумления, в нём прозвучало что‑то вроде растерянности, быстро сменившейся привычной яростью.

— Лаури, — повторила я спокойно, бесстрастно, выделяя последний слог. — Запомни это… мама.

Мать задохнулась. Лицо исказила гримаса ярости: вены на шее вздулись, губы побелели, а глаза расширились от шока и негодования. Она сделала шаг ко мне, сжимая кулаки.

— Что ты сказала?! — прошипела она, и в этом шёпоте прозвучала такая ненависть, что даже воздух, казалось, стал тяжелее.

— Ты услышала — сказала я, не отводя взгляда.

Её лицо исказилось, и она выплюнула, словно яд:

— Твой отец такой же мерзавец, как и ты! Он бросил тебя, бросил…

Я усмехнулась — холодно, без тени веселья.

— Насколько я знаю, он уехал не по своему желанию. Его выслали. И он звал тебя с собой. Почему же ты не отправилась за ним?

Она запнулась. На мгновение в её глазах мелькнуло что‑то — то ли воспоминание, то ли укол совести — но тут же исчезло, сменившись привычной маской высокомерия.

— Потому- что… — она замялась, дыхание сбилось, слова давались с трудом. — Потому что Лангрия — мой дом! — гордо завершила она, вскинув подбородок.

Я сделала шаг вперёд, сокращая расстояние между нами, и посмотрела ей прямо в глаза — так, как никогда раньше скорее всего не делала настоящая ее дочь.

— А‑а‑а, — протянула я, растягивая звук, и развела руками с нарочитой наивностью. — А я‑то думала, причина в другом. Ты просто нашла себе богатого любовника — моего нынешнего отчима.

Мать побледнела. Её рука дёрнулась, будто она хотела ударить меня, но она сдержалась. Губы дрожали, в глазах читалась смесь ярости и чего‑то ещё — может быть, страха?

В комнате повисла тяжёлая тишина. Да, уж дамочка, думаю впервые ваша дочь вот так не стала терпеть хамское и неуважительное отношение к себе. Впервые не отводила взгляда. Впервые говорила правду — не шёпотом, не в подушку, не клиенту, который писал мемуары с ее слов, а прямо в лицо той, кто столько лет унижал ее и память о ее отце.

— Ты… ты… — она задыхалась, пытаясь найти слова, но я уже развернулась и пошла к гардеробу, будто, вовсе не замечая её бушующих эмоций.

— И запомни: моё имя — Лаури. И я больше не позволю его коверкать. — бросила я через плечо.

— Да ты совсем отбилась от рук! Да я тебя!.. — она схватила с полки грязную тряпку, словно собираясь швырнуть ею в меня или использовать как орудие наказания.

Я резко обернулась.

«Ой, она меня пугает», — иронично подумала я, и на лице сама собой растянулась улыбка. Но эта улыбка не была испуганной — напротив, в ней читалось чёткое послание: «Только попробуй — ответ будет хуже».

Мне сорок два года. Позади — дворовая жизнь с её жёсткими законами, работа на заводе, где выживают только крепкие, два развода, каждый из которых научил меня ценить себя ещё больше. Бесплодие, которое, когда‑то казалось катастрофой. И смертельная болезнь — та самая, что поставила точку в прежней жизни и дала шанс начать заново.

Я прожила свою жизнь. Я многое поняла. И главное, что я уяснила за эти годы: никто — никто! — не смеет поднимать на меня руку. Ни в этом мире, ни в каком‑либо другом. Я не та, кого можно запугать криком или угрозой. Я знаю цену боли — и цену силы, и знаю цену жизни!

Женщина замерла. Тряпка выпала из её рук, лицо побледнело, глаза расширились. Вся её агрессия вдруг сдулась, как проколотый шар. Она сглотнула, шумно выдохнула и, надув щёки, молча развернулась. Бросив на меня последний растерянный взгляд, она вышла из комнаты, хлопнув дверью чуть тише, чем собиралась.

Я осталась одна. Глубоко вздохнула. Подойдя к зеркалу, осмотрела скромную коллекцию одежды. Выбрала простое голубое платье с короткими рукавами и вышивкой вдоль выреза. Волосы собрала в обычный хвост — никаких замысловатых причёсок из этого мира я делать не умела и не собиралась учиться ради одобрения тех, кто меня не уважал. «Буду ходить так, как мне удобно», — подумала я с внутренним облегчением.

Спустившись вниз, я ориентировалась по смутным воспоминаниям из книги — где‑то здесь должна быть кухня. Желудок настойчиво напоминал о себе урчанием. Я быстро нашла нужную дверь, вошла и огляделась: грубая деревянная мебель, очаг с остатками золы, полки с глиняной посудой. На столе лежал кусок ржаного хлеба, рядом — несколько спелых яблок. Не изысканно, но сейчас это было именно то, что нужно.

Я взяла яблоко, откусила — оно оказалось сладким и сочным. Отломила кусок хлеба, быстро перекусила, наслаждаясь ощущением сытости и странной, новой свободой.

— Как ты посмела поднять на свою мать руку? — раздался грубый голос позади.

Я медленно повернулась. Передо мной стоял мужчина лет сорока — плотный, с тяжёлой челюстью и глубоко посаженными маленькими глазами, которые смотрели с холодным презрением. Он был не высокого роста. Его лицо покрывала недельная щетина, а на лбу залегла глубокая складка, будто он вечно был чем‑то раздосадован. Одет он был в поношенный сюртук, слишком тесный в плечах, с пятнами на манжетах. От него веяло застарелым запахом табака и дешёвого вина. У него были русые волосы и серые глаза.

Позади него стояли две девушки лет двадцати. Обе были разряжены в яркие платья с рюшами и лентами, но их лица выдавали ту же надменность, что и у мужчины. У одной, той , что постарше — острые черты лица, тонкие губы, постоянно кривившиеся в усмешке, и высокомерно приподнятые брови. Вторая же выглядела более пухлой, с румяными щеками и маленькими хитрыми глазками, которые бегали по сторонам, словно выискивая, к чему бы придраться. Их напудренные лица казались масками, а духи — слишком резкими, будто они пытались перебить что‑то неприятное. Цвет глаз у обоих был серый. Цвет волос варьировался, от темно русого у старшей к светлому у младшей.

Мать явно приврала в своих жалобах, но оправдываться, значит занять позицию слабого...поэтому я ответила:

— И? — приподняла я бровь. — Продолжение у этого скучного монолога будет?

Мужчина побагровел. Его кулаки сжались, жилы на шее вздулись.

— Я прикажу тебя выпороть