Развод с альфой. Чайный дом для его молчаливых волчат - Диана Бауэр

Наверное, поэтому ответить было труднее.

— Уже нет, — сказала я.

Ложь прозвучала почти правдой.

Обряд закончился быстро. Слишком быстро для того, что забирало у меня имя, дом и место в жизни. Варон объявил союз расторгнутым. Кто-то склонил головы. Кто-то тут же начал перешёптываться. Селеста шагнула ближе к Рейнару, и он не отстранился.

Я стояла перед ними ещё несколько мгновений, потому что не знала, куда теперь деть руки. Раньше, рядом с Рейнаром, я всегда знала, как держаться. Он входил в зал — я шла на полшага позади. Он садился во главе стола — моё место было справа. Он говорил — я слушала. Он молчал — я понимала, когда нельзя задавать вопросы.

Теперь этих правил больше не было.

И впервые за долгое время мне стало ясно: если прежние правила исчезли, значит, кто-то должен придумать новые.

Я повернулась к Варону.

— Ключи.

Старейшина моргнул.

— Что?

— Ключи от чайного дома, — повторила я. — Если стая передаёт мне строение, значит, у строения есть ключи. Или вы хотели вручить мне только название?

Несколько женщин у стены переглянулись. В чьих-то глазах мелькнуло удивление. Рейнар смотрел на меня так, будто тоже не ожидал этого вопроса.

Варон медленно опустил руку в складки накидки и достал связку. Три ключа на потемневшем кольце. Старые, грубые, с разными бородками. Один был длинный, почти чёрный, второй — медный, с вытертым узором, третий — маленький, будто от шкатулки или внутренней двери.

Он положил их на стол, но я не стала ждать, пока кто-нибудь передаст мне их как милость. Сама взяла связку. Металл оказался ледяным.

— Мои вещи из главного дома? — спросила я.

Рейнар ответил раньше Варона:

— Их соберут и привезут.

— Нет. Я соберу сама.

— Сейчас ночь.

— Не такая глубокая, чтобы мне нельзя было забрать своё.

Селеста вдруг заговорила:

— Мира, может быть, не стоит сегодня? Все устали, ты тоже. Завтра служанки аккуратно сложат…

— Я не оставлю свои вещи в доме, где мне больше не рады, — сказала я, не повышая голоса. — И не позволю чужим рукам выбирать, что из моей жизни достойно поехать со мной, а что можно выбросить.

Она замолчала. Рейнар смотрел на меня долго, потом кивнул одному из воинов у двери.

— Проводить.

— Не нужно, — сказала я.

— Это не просьба.

Вот теперь в голосе снова был альфа. Привычный. Тот, перед которым люди склоняли головы.

Но я больше не была его женой.

И эта мысль, страшная минуту назад, вдруг дала мне кусочек воздуха.

— Тогда пусть проводят до ворот главного дома, — сказала я. — Дальше я сама.

Рейнар хотел возразить, но Варон сухо кашлянул:

— Обряд завершён. Решение утверждено. Лишние споры сегодня ни к чему.

Лишние. Удивительно, как быстро некоторые слова находят себе место.

Я забрала ключи, развернулась и пошла к выходу. Никто не остановил меня. Только у самых дверей я услышала, как Селеста очень тихо, почти неслышно, сказала:

— Она ещё не понимает, что этот дом её сломает.

Я могла бы сделать вид, что не расслышала. Могла бы уйти красиво и гордо. Но что-то во мне зацепилось за эти слова — не обидой даже, а странным холодным любопытством.

Я остановилась и обернулась.

— Тогда тебе нечего бояться, — сказала я.

Лицо Селесты на миг застыло.

Рейнар перевёл взгляд на неё. Очень быстро, но я заметила. И она заметила тоже.

Вот с этим маленьким трещащим звуком в чужой уверенности я и вышла из зала Совета.

Главный дом встретил меня тишиной.

В коридорах уже зажгли лампы, но огонь в них казался чужим. Всё здесь было знакомо до мелочей: резные перила, ковры с тёмно-синим узором, длинные ряды портретов прежних альф, запах дерева, дыма и зимних плащей. Я знала, какая ступень скрипит на втором пролёте, где горничные прячут запасные свечи, какая дверь тяжело закрывается в сырую погоду. Три года я жила в этом доме, и всё же в тот вечер он впервые посмотрел на меня как на гостью, задержавшуюся без приглашения.

У моих комнат стояла Ная — моя служанка. Молодая, рыжеватая, с веснушками на носу и испуганными глазами. Она, видно, уже всё знала, потому что при виде меня прижала ладонь ко рту.

— Госпожа…

Слово сорвалось у неё само. А потом она побледнела, будто испугалась, что больше не имеет права так говорить.

Я устала настолько, что не могла даже улыбнуться.

— Пока я сама не скажу тебе иначе, зови меня как раньше.

У неё задрожали губы.

— Я собрала немного белья и тёплый плащ. Я не знала, что можно брать, а что…

— Всё моё, — сказала я. — Всё, что привезла в этот дом, и всё, что мне дарили лично. Не трогай только родовые вещи Рейнара. Их пусть оставят новым хозяйкам.

Ная кивнула слишком быстро.

Мы вошли в спальню. Мою бывшую спальню. Там ещё стояла широкая кровать с тёмным изголовьем, у окна — кресло, где я читала в первые месяцы брака, пока ждала Рейнара с Совета. На столике лежала вышивка, которую я бросила неделю назад. Тогда мне казалось важным закончить узор до зимнего праздника.

Я провела пальцами по ткани. Нитка торчала незаконченным хвостиком.

Как странно. Иногда жизнь рушится не с крика и не с удара дверью. Иногда она рушится, пока на пяльцах остаётся недошитый листок.

— Это брать? — тихо спросила Ная.

Я хотела сказать “нет”. Потом передумала.

— Брать.

Мы собирали вещи почти молча. Платья, нижнее бельё, тёплые чулки, гребни, две книги, маленькую шкатулку с письмами от моей покойной тётки, дорожный нож в кожаном чехле, старую синюю шаль, которую я любила больше всех дорогих накидок. Ная то и дело вытирала лицо рукавом, думая, что я не вижу.

— Хватит плакать, — сказала я наконец мягче, чем хотела. — Я ещё жива.

— Они не имели права так, — выдохнула она. — При всех… С этой… рядом…

— Имели, раз сделали.

— Я могу пойти с вами.

Я подняла голову.

Ная стояла посреди комнаты, прижимая к груди стопку моих рубашек, и смотрела так отчаянно, будто уже решила, что я сейчас откажу и тем самым предам её больше, чем меня предали в зале.

— У тебя здесь место, жалованье и семья в посёлке, — сказала я.