Речной Князь. Книга 6 - Тимофей Афаэль

Она лежала в колоде и была целая. Колода отъехала назад на аршин, тяжи натянулись и держали. Из дула ещё курилось.

Я встал.

За мной поднимались остальные — вылезали из-за камней, с песком на рожах, и все смотрели на ту сторону.

Одна тонкая ель упала. Её перебило у комля и завалило в протоку. Она лежала теперь наполовину в воде, а свежий излом белел на солнце. Вторая, надломленная, медленно, с треском оседала на соседние деревья и никак не могла упасть до конца.

На берегу стояла тишина.

Никто не орал. Расчёт стоял и молчал. Стоял Гнус с открытым ртом, стоял Рыжий, протирая глаза. Молчал Бурилом. Молчал Хвощ, сидевший на песке там, где его ссадили, и глядел на белый излом.

И за яром, на гребне, молчали жители Хлынова.

Я стоял у дымящегося ствола и смотрел на своих битых, ломаных мужиков, которых этот мир выкинул за ненадобностью. Они таращились на пушку в полном обалдении. Глядя на их рожи, а расхохотался во все горло.

— Ну вот! Бесы вас побери! Вот так вот! — рявкнул я в эту тишину, оглядывая Бурилома и охреневшие рожи над яром. — Первый же выстрел, и всякому ясно — артиллеристы смертельно опасны!

Глава 2

Вернусь поутру, как рассеется дым,

Осыплю каменьями, златом литым.

Чеканным серебром усыплю порог,

Чтоб нас разлучить даже дьявол не смог.

— РАСЧЁТ, К ОРУДИЮ!

Берег дёрнулся.

Мои артиллеристы рванули с места и в три вздоха были у колоды. Кувалда швырнул Хвоща на подстилку у казённой части, схватил банник и уже мочил овчину.

— Кормчий, дай хоть обручи щупну! — заорал Микула, лезущий к пушке сбоку.

— Пошёл вон от ствола. Четвёртый номер, мера — две ложки!

Окунь метнулся к бочонку.

— Две⁈ — крикнул он через плечо.

— Две! Слушай команду и не переспрашивай! Заряжай!

— Банник! — Кувалда прогнал шест до дна, вырвал, брызги полетели веером. — СТВОЛ ЧИСТ!

— Мера!

Окунь зачерпнул, снял верх ладонью, ссыпал в плошку, зачерпнул второй раз, снова снял. Понёс к Хвощу.

Хвощ глянул на ложку, потом на меня.

— Две, — сказал он.

— Две. Принимаешь?

— Принимаю. Заряжай!

Зерно ушло.

— Заряжено!

— Пыж!

Ждан обмакнул войлок, отжал так, что вода потекла по локтю, подал.

— Пыж мокрый!

Кувалда вбил, погнал прибойником.

— ПЫЖ НА МЕСТЕ!

— Ядро!

Тумак уже держал шар в кольце.

— Годно!

Ждан перехватил, сунул Кувалде. Ядро ушло в ствол, прибойник, удар, ещё — село.

— ЯДРО НА МЕСТЕ!

— Затравку!

Шило в дырку, поворошить, вынуть.

— Чисто!

— Затравочное!

Щепоть, разровнять пальцем.

— Готово!

— Наводить!

Хвощ упал грудью на колоду.

— Хвост правее! Ещё! Стой! Клин на палец!

Прон бил колотушкой, и на этот раз ни один из них не спрашивал, зачем и почему.

— Наведено!

Я вставил фитиль, вдавил в затравку.

— Все за камни! И рты открыть!

— Чего⁈ — обернулся Ждан.

— Рты открыть, кому сказано! Когда грохнет — рот разинут, иначе уши порвёт! У кого рот закрыт — тот к вечеру оглохнет!

Их сдуло за камни.

Я поднёс уголёк, дождался шипения и пошёл следом, лёг за валун, вдавил щёку в песок и открыл рот.

Считать не стал. Просто лежал и слушал, как за камнями сопят десять человек, и слышал, как Гнус где-то справа шепчет — не то молитву, не то похабщину, у него это выходило одинаково.

Ударило.

По-другому ударило. Тяжелее, громче, и по земле пошла отдача — я почуял её через песок животом. Валун рядом со мной дрогнул, сверху посыпалось.

А с того берега грохнуло так, будто там уронили избу.

Я поднял голову.

Дым стоял стеной, и сквозь него было ничего не разобрать. Он полз к воде, разматывался, и медленно, слишком медленно открывал то, что осталось на той стороне.

Колода отъехала дальше прежнего. Тяжи звенели.

Ельник на том берегу проредило.

Одна ель лежала поперёк, срезанная у самого комля. Вторая, что стояла за ней, надломилась на высоте в человеческий рост и завалилась на соседнюю, а та не выдержала и оседала под ней с треском. В глубине, за ними, ещё что-то падало — ядро прошло далеко.

И весь этот треск, шорох и хруст шёл к нам через воду.

— Мать честная, — сказал кто-то за моей спиной.

А потом берег взорвался.

Я такого рёва не слышал даже на абордаже. Весь Хлынов орал разом, и в этом реве даже слов было не разобрать — просто вой, в который каждый вкладывал что мог. С яра валили вниз, кубарем, сшибая друг друга.

Микула добежал до пушки первым и облапил ствол обеими руками, невзирая на то, что он ещё горячий.

— ЦЕЛА-А! — взвыл кузнец. — АРХИП! ДЕРЖИТ, ЁДРИТЬ ТВОЮ НАЛЕВО! ДВЕ ЛОЖКИ ДЕРЖИТ!

Архип обхватил его сзади, и они закружились вокруг колоды, вопя друг другу в лица такое, что я и повторять не стану. Микула сорвал с головы шапку и лупил ею по колоде.

— Я ГОВОРИЛ! — орал он в толпу. — Я ГОВОРИЛ, ЧТО ОБРУЧИ СЯДУТ! КТО ГОВОРИЛ⁈

— ТЫ ГОВОРИЛ, ЧТО В БРАК УЙДЁТ! — орал в ответ Архип.

— А ЭТА СТОИТ!

Кувалда сгрёб Щукаря в охапку и оторвал от земли.

— ДЕД! ВИДАЛ⁈

— Пусти, ирод! — сипел Щукарь, суча ногами в воздухе. — Пусти, кости переломаешь, чёрт глухой!

— ЧЕГО⁈

— ПУСТИ, ГОВОРЮ!

Гнус носился по берегу и хватал всех подряд за грудки.

— Я ЗЕЛЬЕ МОЛОЛ! — вопил он в лицо какому-то мужику из новых. — Слышь, ты⁈ Вот этими руками! Вот этими самыми! Оно моё было, зелье-то!

— Наше, — поправил Бес.

— Наше! Но моё тоже!

Ждан хохотал и не мог остановиться. Окунь стоял с ложкой в руке, глядел на тот берег единственным глазом и молчал. Тумак крестился, а потом складывал пальцы в оберег, и делал это попеременно, и никак не мог решить.

Прон подошёл к стволу с другой стороны от Микулы, положил ладонь и тут же отдёрнул — горячо.

— Ах ты ж… — сказал он и снова положил.

Бабы визжали на яру. Детвора неслась к воде. Кто-то уже запрыгал по берегу, потом оказалось, что это Смоляк, и Гринька за ним. Оба они получили от Улиты по шее, когда вернулись.

Я стоял и смотрел на всё это, а потом поглядел на Хвоща.

Он один не двигался. Сидел на подстилке у казённой части, среди всего этого воя, и глядел на тот берег.

— Первый номер, — сказал я, подойдя.

Он поднял голову.

— Приказ будет? — хрипло спросил Хвощ.

— Будет. Отдыхай, покуда я тебе третью ложку не отмерил.

Хвощ посмотрел на меня.

А потом захохотал —