Русь и варяги. Взаимовлияние культур - Олег Львович Губарев

о русах и славянах, как правило, получены из вторых рук, и мы не можем с уверенностью утверждать, что другие мусульманские писатели вступали в прямые контакты с народом русов, о котором они писали.

При этом только отдельные места в исследованиях общего характера затрагивают вопрос о восприятии Ибн Фадланом чуждых понятий и попытке поиска им аналогий в мусульманской культуре при описании неизвестных ему обычаев других народов, в частности, русов (Raudvere, Schjodt 2012:27).

Особое внимание при этом необходимо уделить различиям между мышлением современного человека и раннесредневековым мышлением путешественника, дипломата и торговца, поскольку эти различия не могли не сказываться при общении представителей различных культур. Ранее считалось, что мышление раннесредневекового человека не должно было отличаться от мышления современного человека, оно должно было быть таким же ясным, логичным, рациональным.

На неявном допущении, что мышление средневекового человека не отличалось от мышления современного исследователя, основан метод выявления поздних вставок у А. А. Шахматова, а также его ученика М. Д. Приселкова (если в тексте встречались противоречия, повторы, неясности, Шахматов считал это признаками позднего редактирования текста). Но несколько ученых выступило с резкой критикой такого подхода, справедливо, на мой взгляд, считая, что мышление средневекового летописца не могло быть аналогично мышлению современного человека (Еремин 1947; Данилевский 1995: 145–159; Гуревич 1972).

Мышление раннесредневекового путешественника, для которого чудеса и удивительные народы, вроде амазонок или песьеглавцев, были реальностью, а месть за убитых родичей определяла всю его жизнь, не могло не отличаться от современного. Работ на эту сложную тему очень немного.

Уже одно то, что в «Гренландской песни об Атли» поступок Гудрун, накормившей Атли мясом своих сыновей, рожденных от него, не считается чем-то ужасным, говорит о совершенно ином, архаичном уровне мышления скандинавов, где месть за родичей, какой бы ужасной она ни была, прославляется как благородный поступок. «Более древняя форма сказания отражает мораль родового общества (братья ближе мужа), менее древняя — мораль феодального общества (муж ближе братьев)» (Старшая Эдда 2000: 444).

Точно так же не считалось преступлением любое самое жестокое деяние, направленное на крещение язычников. Так, Карл Великий в ходе своих семнадцати военных кампаний, растянувшихся на тридцать три года (772–805 гг.), за один день казнил 4500 сдавшихся ему пленных саксов, восставших против обращения в христианство (Robinson 1921: 7–8). И франками-христианами подобная жестокость, неприемлемая для современного человека, воспринималась как норма.

Например, говоря о классах, или прослойке знати, купцов, свободных простолюдинов в раннем Средневековье, мы сознательно модернизируем понятия на уровне современности. Критика марксистского понятия «борьбы классов» и всего, что связано с этим подходом к истории, содержится в ряде исследований по раннему Средневековью (Benthien 2017).

Важно понять, как осознавали себя сами участники военной или экономической деятельности, как они чувствовали свою идентичность и принадлежность к определенной этнической и социальной группе.

Историков волнует вопрос о том, как осознание групповой идентичности влияло на политогенез, на образование ранних государств. В какой степени этническая идентичность способствовала консолидации вокруг единого центра (Garipzanov 2008: 5).

При анализе контактов представителей различных культур в раннем Средневековье необходимо учитывать, происходили ли такие контакты и межкультурная коммуникация непосредственно, или же опосредованно, при наличии переводчиков или третьей стороны, знакомой с обычаями и другими особенностями участников встречи.

Исследования в данной области находятся на стыке медиевистики и психологии ранних обществ.

В настоящее время многие из отечественных историков поддерживают гипотезу тождества Рюрика и Рёрика Фрисландского, выдвинутую еще в XIX в. Ф. Г. Крузе и развитую Н. Т. Беляевым (Крузе 1836: 43–73; Беляев 1929: 215–270). Но, принимая эту гипотезу, пока никто не попытался проанализировать то новое, что она вносит в историю Начальной Руси.

Если верна гипотеза тождественности Рюрика и Рёрика Фрисландского, то это ведет к следующим выводам, на мой взгляд, весьма важным.

1. Это означает, что будущие русы Рюрика совершили, как минимум, две, а возможно, и три миграции. Сначала из Дании на территорию империи франков, во Фризию, где они провели в общем около 70 лет. Потом, в 857 г., Рёрик принудил короля данов Хорика II Дитя выделить ему земли между рекой Айдер и морем (Северным или Балтийским?), скорей всего, с торговым центром Хедебю, родовым владением Скьёльдунгов. Мы не знаем, сколько лет Рёрик владел этими землями, но в 873 г. ими владели уже другие конунги Сигфрид и Хальфдан (Coupland 1998: 97).

Затем, ок. 860-х гг., из-за упадка Дорестада, Рёрик повел своих «фризских данов» (возможно, из Хедебю) на территорию, занятую племенами восточных славян и угро-финнов.

2. Это означает, что история Начальной Руси в IX в. включает на Западе историю «фризских данов» Рёрика, будущих русов Рюрика, на территории империи франков. Это история той самой Руси «от рода франков», о которой говорил А. А. Горский (Горский 2008: 55–59). Тем самым, расширяется круг источников, включающих теперь анналы и другие источники франков.

А на Востоке история Начальной Руси в IX в. включает историю свеонской Руси, неудачно поименованной в работах многих историков «Русским каганатом» (Губарев 2020б), послы которой в 839 г. оказались в Ингельгейме при дворе Людовика Благочестивого.

3. Русы Рюрика тогда оказываются на двух разных этапах своей истории под влиянием трех мощнейших империй раннесредневекового мира: в период с 807 по 885 гг. под влиянием империи Каролингов, а с 860-х гг. под влиянием Византийской империи и Хазарского каганата. Причем позже, с принятием Владимиром христианства и появлением письменности в IX в., с установлением союзных отношений и переводом византийских хроник, агиографических сочинений, священных и других книг на славянский язык, влияние Византии неизмеримо возрастает, затмевая собой все другие влияния.

4. Вождю норманнов Рюрику/Рёрику приходилось в связи с непоседливым характером норманнов, уходивших от него в походы за славой и добычей (на Западе — в Англию, Аквитанию и мусульманскую Испанию, а на востоке — в Византию), опираться на местное население: на Западе на фризов, на Востоке — на славян и финнов.

5. Пребывание будущих русов Рюрика на территории империи франков позволяет ответить на вопрос о том, как скандинавам, у которых еще не сложилась государственность, удалось создать предпосылки для образования раннего государства в Восточной Европе. Это произошло, поскольку у них были знания о ленной системе, чеканке монеты, сборе налогов, дипломатии, военном деле франков и их вооружении, о системе дальней торговли и торговых центрах империи (Горский 2014: 25–33; Губарев 2019а: 26).

6. Фактически речь идет о скандинавской диаспоре, причем резко отличавшейся от остальных скандинавов. Ни одна последующая волна скандинавов-варягов («находников»), приходивших непосредственно с территории Скандинавии, не была похожа на варягов-русов Рюрика. Именно эта особенность делала русов Рюрика, возглавляемых кланом Скьёльдунгов, знатью нового протогосударственного образования.

7. И в этом заключается ответ на вопрос, почему свеонская дорюриковская Русь не