Лиходеи - Пётр Гаврилович Саклаков

— Не тронь! Галстук все равно не сниму! — Вырвавшись из рук матери, Лена выбежала на улицу. Прасковья кое-как добрела до своей кровати и прилегла. Она лежала не двигаясь, словно окаменевшая.

Наступила ночь. Похолодало. Снег все падал и падал, застилая землю белым покрывалом. Поздно вернулся домой в эту ночь Егор — муж Прасковьи. Будучи пьяным, он, как и обычно, сидя заснул на сундуке.

А на следующее утро (было воскресенье), как только кончилась обедня, соседская старушка Агния Евстигнеевна подошла к дьякону Сергею и шепотом сказала:

— В доме Недопекиных беда. Прасковья вроде бы при смерти, пособоровать бы надо, дочка сбежала, а сам выпимши, непутевый он, Егор-то, может и похоронить жену-то без отпевания. Надо что-то делать теперь же.

Молодой дьякон безучастно выслушал старуху.

— Больно ты прыткая. Теперь же!

Однако отцу Ипатию стало известно о случившемся. Он явился в дом к Недопекиным. Прасковья Матвеевна бледная, со впалыми глазами, сидела у стола. «Уж не наврала ли эта Агния, дура старая», — мелькнула в голове у попа. Но отступать было поздно. Прасковья свободно поднялась и подала стул священнику, а сама стала в уголок, поджав одной рукой подбородок. Егор Осипович сидел на своем привычном месте, дымя папироской. Странный это был человек. Таких людей у нас становится все меньше, но они пока есть, и о них приходится говорить.

Когда-то Егор жил в деревне, работал в колхозе. Однако ему здесь не понравилось, и он переехал с женой в город. Учиться не захотел, кое-как занимался слесарным делом и был доволен. Его ничего не интересовало, на все он смотрел безразлично, никогда ни о чем не имел твердого мнения. Дома Егор вел себя словно посторонний. Семейные дела, религиозность жены, ее ссоры с дочерью не касались этого человека. Если к Недопекиным заходили люди, Егор чувствовал себя неловко, уклонялся от беседы и наконец незаметно исчезал. Пристрастие к водке, пьяные разгулы, словно червь, подтачивали семейную жизнь. Прасковья в отчаянии обратилась к богу, зачастила в церковь. Женщину стал навещать священник, на квартире у нее начали собираться старухи.

Прасковья не удивилась внезапному появлению отца Ипатия и на этот раз. Больше того, внутренне она даже была довольна: батюшка, конечно, утешит божьим словом, посоветует, что делать. Вместе с Ипатием пришли две пожилые соседки и Агния. Все они приложились к руке батюшки. Хозяйка пригласила гостей к столу. Егор, насупившись, сидел на сундуке, не зная, куда девать себя. Жена шепнула ему на ухо: «Чего сидишь, истукан, поговори хоть с людьми, медведь!» Подавая на стол, Прасковья с горечью сказала:

— Видно, не умели мы жить, бог наказал за грехи… Одна дочь — и та отбилась от рук. Рассудите нас, отец-батюшка, как быть дальше, ума не приложу. Вчера чуть не скончалась от горя.

— Испытание бог посылает нам за грехи. Терпеть надо, молиться, без молитвы нет истинной веры, а без веры человек пропащий, — проговорил Ипатий, осеняя себя крестным знаменьем.

— Не забываю я господа, каждый день усердствую, и за себя и за своих чад молюсь, да, видно, не доходит моя молитва до бога, — сокрушенно ответила Прасковья и тоже перекрестилась.

Священник уже не слушал жалобы рабы божьей Прасковьи. Выпив стакан красного вина, он аппетитно закусывал карасем и капустой на постном масле. Потом Недопекина стала разливать чай. В этот момент послышался стук в дверь. Вошла женщина. Сидевшие за столом обернулись. Гость провел рукой по бороде, стряхнул с коленей крошки и вопросительно посмотрел на хозяйку дома. Прасковья поняла, о чем тревожится Ипатий. Она и сама в замешательстве — пришла учительница, и теперь, конечно, могут подумать, что и батюшка причастен к тому, почему Лена ушла из дома. «Ну, что ж, будь что будет, не гнать же человека взапят», — решила Прасковья.

— Проходите, пожалуйста, вы, наверное, насчет Лены пришли?

— Да, вы угадали, где же она у вас? — спросила учительница.

— Я бы тоже хотела знать об этом.

— Позвольте, я вас не понимаю?

— Нечего тут понимать, сбежала. Как нацепила галстук, сразу и хвост винтом.

— И вы, мать, говорите такую глупость о своем родном ребенке! Ваша дочка никуда не сбежала, она не из таких, учится Лена в моем классе. Пришла я к вам, если не помешала, поговорить по-хорошему, спокойно побеседовать. Давайте разберемся, что тут у вас вчера произошло.

Прасковья решилась на разговор. Такого же мнения был и отец Ипатий.

— Да, как вас… — обратился он к учительнице, — раздевайтесь и садитесь с нами, мирно, богоугодно потолкуем за трапезой. — На лице батюшки появилась улыбка, говорил он тихим, елейным голосом.

Любовь Степановна Соколова сняла пальто. Этой женщине никто не поручал в выходные дни посещать квартиры своих учеников. В семью Недопекиных она пришла сегодня, повинуясь чувству долга. Ее не интересовало, насколько искренним было приглашение Ипатия сесть за стол. Главное, что представился подходящий случай поговорить в семье верующих начистоту, да еще в присутствии их авторитета — представителя церкви.

— Что ж, в хорошей компании почему не побыть, — улыбаясь, сказала Любовь Степановна и села. Минуты две сидели молча. Старухи и поп искоса поглядывали на неожиданную гостью. Егор Осипович отошел к двери и задымил папиросой.

— Ну, что ж вы, люди добрые, молчите, ведь мы не на похоронах? Отец духовный, раз нам довелось с вами встретиться, давайте за трапезой и поговорим! — нарушила молчание учительница.

— Можно сказать и похороны, — с горечью произнесла Прасковья. — Не умели мы, видно, грешные, жить, одна дочь была, да и ту не удержали, не помог бог, сбежала.

— Бог тут ни при чем, — заметила Соколова и, посмотрев на хозяина, осторожно спросила:

— А отец разве не беспокоится?

— Отец — хуже чужого. Вот все вы пришли по одному, видать, делу, дочкой интересуетесь, а ему трынь-трава. Даже в милицию не заявил, а сама я еле на ногах держусь.

— Да, Прасковья Матвеевна, все интересуются Леной, это вы верно говорите. Что же делать-то будем? Общественность требует устроить вашу дочь в интернат.

Недопекина, сурово посмотрев на Любовь Степановну, сказала:

— Этого еще не хватало, не нищие, прокормим.

Но в таком, казалось, уверенном ответе, Прасковья не обрела успокоения. Жилистые руки заметно тряслись, еще отчетливее