Шестьдесят пять лет в театре - Карл Федорович Вальц

по земле. Вести с ним беседу было интересно всякому, так как Боборыкин был в полном смысле слова ходячей энциклопедией. Кажется, не было уголка в Европе, в котором он бы не побывал, а также трудно было найти вопрос, в котором он не был бы сведущ. Кроме того Боборыкин знавал весь мир: императоры, короли, артисты, художники, литераторы, ученые, все были ему лично знакомы и хорошо известны. При этом Боборыкин не был из тех людей, которые любят сильно преувеличивать; нет, он действительно был знаком со всеми этими людьми, так как поставил себе целью в жизни завести как можно больше интересных и «знаменитых» знакомств. Несмотря на эту некоторую странность, он все же был очень приятным человеком, и после ликвидации театра Горевой мы навсегда остались с ним в добрых отношениях.

Дело Горевой очень быстро лопнуло — вполне понятно, что вести его в том масштабе, в котором оно было начато, не представлялось возможным. Субсидировался театр средствами какой то дамы, ревностной поклонницы Горевой, быстро разорившейся вследствие неумелого ведения дела предметом ее поклонения.

Одним из последних частных театров, в котором я работал, был Художественный — это случилось в то время, когда он производил свои первые опыты в области тогда еще новых театральных исканий и режиссерских осуществлений. Художественный театр помещался в то время в Эрмитаже, в Каретном ряду, и К. С. Станиславский ставил там необычайно сложно задуманную «Снегурочку» Островского. Сцена была крохотная, а подмостки и пратикабли для пролога приходилось городить очень сложные и большие. Горе еще усугублялось тем, что по окончании пролога, в антракте, за неимением места на сцене, приходилось выносить разобранные мосты и части декораций прямо на двор. Но все, в том числе и я, были так увлечены интересной работой, что проделывали всю эту историю, совершенно забывая о связанных с нею неудобствах. Разгоряченный, в разгаре работы, я по несколько раз во время спектакля в одном пиджаке выбегал на мороз и давал свои инструкции рабочим. Первый акт, село Берендеевка, был также очень трудный и многодельный в постановке, после него следовал опять тот же порядок выноски декораций на двор. «Снегурочка» удалась на славу — Москва была ею очарована, и даже такой требовательный человек, как К. С. Станиславский, кажется, остался доволен. Неудобство, проистекшее от небольшого размера сцены и отсутствия декорационных сараев, и связанные с ними выбегания на мороз обошлись мне довольно дорого. Я простудился и заболел рожею, но в общем, несмотря на свою болезнь, я все таки доволен, что принял участие в такой увлекательной работе.

Кроме «Снегурочки» я ставил еще в Художественном театре пьесу Ибсена «Когда мы мертвые пробуждаемся», также очень обстановочную и сложную. Самым трудным моментом в ней был снежный обвал с пратикабельных гор, но как никак, а удалось все сладить, и сценический эффект пьесы как будто не испортил ее общего художественного целого. Могу сказать обо всех моих участиях в работах Художественного театра, что воспоминания о них остались у меня самые приятные и радостные.

Перечень моих работ в частных предприятиях Москвы не был бы полон, если бы я не упомянул о той постоянной работе, которую мне приходилось выполнять в Благородном собрании при устройстве всевозможных благотворительных вечеров и базаров. Из них безусловно самыми пышными были те, которые проходили под покровительством бывшей великой княгини Елизаветы Федоровны. Сама Елизавета Федоровна и приближенные к ней дамы обыкновенно посещали предварительные работы по убранству и делали иногда свои указания насчет декорирования киосков.

Говоря о моих частных выступлениях в качестве машиниста и декоратора в Москве, я как то совершенно упустил из виду свою работу в провинции, а работа эта была подчас довольно ответственной и оставила свои следы, сохранившиеся в некоторых городах Союза и до сего времени.

В Тифлисе, например, мне пришлось принять ближайшее участие в сооружении и оборудовании сцены в новом строившемся театре. Наместник Кавказа, князь Голицын, желал, чтобы театр был возможно лучше технически приспособлен, и поэтому мне пришлось лично наблюдать за работами по постройке сцены и дважды покидать Москву для поездок на Кавказ. Там, кроме вполне законченной колосниковой системы, мне удалось устроить необходимые для сложных постановок приспособления в виде люков, провалов и прочего. Все это удалось выполнить по всем новейшим тогда методам, и мое устройство сцены цело в Тифлисе и до сих пор.

Аналогичную работу пришлось мне исполнить и в Одесском городском театре, где я работал с двумя венскими архитекторами, из которых один был по фамилии Фельнер. Внешний и внутренний вид театра был очень красив и вполне достоин такого живописного города как Одесса. Кроме устройства сцены мне был заказан целый ряд декораций для этого театра, которые я и выполнил. «Жизнь за царя», «Борис Годунов», «Русалка» и «Аида» шли в Одессе в моих полотнах, которые, говорят, имели в то время успех.

Когда в Варшаве задумали перестройку оперного театра, меня командировали в Польшу для дачи своих указаний по переделке сцены. Моя работа в Варшаве свелась главным образом к устройству системы вентиляции сцены, которая опять таки функционировала там до самого недавнего времени, а может быть цела и теперь. Кроме того я написал несколько декораций для новых постановок варшавского театра.

В области моих выступлений в качестве декоратора в провинции на первом месте я ставлю свою постановку «Аиды» в Киеве. Киевскую оперу тогда «держал» тенор Раппопорт, служивший ранее в Большом театре в Москве. По его желанию мне пришлось написать заново декорации для всей оперы, причем одна из них была двух-этажная и потребовала сооружения специальных высоких мостов. Постановка мне удалась, но труда на нее пришлось положить не мало.

Из моих более мелких работ ограничусь упоминанием о двух наиболее мне памятных. Как то, я был принужден дать точные планы и указания на постройку Народного театра в городе Клине, да однажды написать переднюю завесу по заказу, полученному из совершенно необычайного города, а именно из Темир-Хан-Шуры. Занавес я написал, но до сего времени не имею ни малейшего представления, каким он выглядит на месте.

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ

После отставки И. А. Всеволожского директором казенных театров был назначен князь С. М. Волконский, а вместо ушедшего Пчельникова управляющим московскою конторою стал В. А. Теляковский.

Князь Волконский был очень образованным человеком, хорошо знавшим историю искусства и интересовавшимся театральным делом. Сейчас же по вступлении в должность он обратил особое внимание на дикцию оперных и драматических артистов и стал принимать всяческие меры к улучшению этой части театрального представления. Над ним, конечно, многие стали смеяться, но по