Шестьдесят пять лет в театре - Карл Федорович Вальц

он нашел лишь холодеющий труп, лежащий на диване. Вполне понятно, что подобная трагическая кончина породила массу кривотолков. Театральные сплетники в особенности допытывались узнать фамилию дамы, которая сопровождала в этот день несчастного Гербера. Строились всевозможные предположения и делались всяческие догадки, но никому не удалось точно выяснить имя заинтересовавшей всех особы. По некоторым соображениям я думаю, что эта дама была женой одного высокопоставленного лица, не чуждого управлению театров.

После Ю. Г. Гербера балетным дирижером был его сын Александр Юльевич, также талантливый скрипач. Этот способный человек не смог долго удержаться на занимаемом им посту из за невероятной своей слабости характера — черты совершенно недопустимой в дирижере. Старик Ю. Г. Гербер, кроме всех своих обязанностей по балету, был еще инспектором оркестра Большого театра.

В оркестре в то время было несколько выдающихся музыкантов. Из них одним из наиболее замечательных был скрипач-солист Клямрот, о котором я уже упоминал выше. Это был невзрачный, худой старичок, на вид сухой и бездушный, но когда он брал скрипку в руки, то весь преображался, и звуки, лившиеся из под его смычка, были полны значения и выразительности. В последнем акте «Травиаты» он так играл свое соло, что многие в партере рыдали, да по совести говоря и трудно было удержаться от слез, слушая такую одухотворенную музыку. Среди публики были лица, которые специально приезжали в театр лишь к последнему акту, чтобы только послушать Клямрота. Его постоянно заставляли биссировать это замечательное соло.

Арфистка Эйхенвальд также была любимицей Москвы. Когда она, красавица собой, бралась за арфу, все в театре превращалось в слух. Эйхенвальд играла на своем инструменте с какой то особенной грацией и легкостью, приковывавшими внимание всех окружающих. Кстати у нее были две дочери-певицы, также очень миловидные. Одна из них была особенно хороша в «Снегурочке», где исполняла заглавную роль; она впоследствии вышла замуж за тенора Донского.

Музыканты, о которых я говорю, часто выступали в Большом театре в концертах и привлекали большое количество любителей музыки, хотя в общем концерты в то время уже как то не были в моде.

Кроме Клямрота и Эйхенвальд полные сборы всегда делали «инвалидные концерты», устраивавшиеся ежегодно в великим посту. Впервые давать концерты в пользу инвалидов начали после Крымской кампании, но вначале все это организовывалось на очень скромных началах и абсолютно не интересовало публику. Дело шло в таких рамках до 90-х годов, когда устроителем этих вечеров был назначен полковник Марченко. Чрезвычайно энергичный, не лишенный организаторских способностей, Марченко сразу поставил дело на широкую ногу. Он собрал воедино для этой цели все военные оркестры Москвы, выпустил на сцену военных песельников и пригласил участвовать в концертах артистов оперы и балета. Не ограничиваясь расширением программы вечеров, он обратился ко мне с просьбой специально декорировать сцену для подобных выступлений. Мы принялись с ним вместе за работу и выполнили ее столь удачно, что публика сразу начала охотно посещать инвалидные концерты, до этого пустовавшие. Действительно удалось достигнуть великолепного зрелища. Военные музыканты, всего до полуторы тысячи человек, были размещены мною амфитеатром на сцене, на специальных подмостках, достигавших двенадцати-аршинной высоты. Вокруг подмостков были раскиданы декоративные военные аттрибуты — латы, шлемы, пушки, знамена и мечи. Вся эта картина обрамлялась декорацией, представлявшей громадное зало, буквально залитое электрическим светом. Но наиболее трудным делом в устройстве всего этого являлось сооружение подмостков: пришлось долго вычислять и рассчитывать, как разместить полторы тысячи человек, не подвергнув сцену опасности обвала.

В конце директорства Всеволожского мне пришлось участвовать в устройстве еще и других грандиозных ежегодных вечеров, а именно в оборудовании декоративного убранства Большого театра для маскарадов, устраиваемых в пользу театрального общества. Устроителем этих воскресших маскарадов был А. А. Бахрушин — человек энергичный и способный, работать с которым было сущее удовольствие. Бахрушин бережно относился к финансовым интересам общества, но вместе с тем никогда не боялся затрат. Организация этих маскарадов всегда стоила много денег, но зато и сборы, получавшиеся от них, были очень велики. Москвичи сразу поняли и оценили необычайность подобных зрелищ и охотно шли в театр. На мою долю в устройстве этих вечеров выпадала огромная работа — убранство всего зрительного зала и сцены (Бахрушин требовал всегда чего нибудь нового и детально законченного): приходилось выполнять в одну ночь и день все декорирование, а по окончании маскарада к 12-ти часам следующего дня сцена должна была быть уже готовой к назначенной по репертуару репетиции. Не надо забывать при этом, что делались, например, такие вещи: весь потолок театра и сцены затягивался специальным плафоном из материи, зрительный зал соединялся со сценой, ложи и ярусы сверху до низу убирались специальной отделкой и производился еще целый ряд работ по сооружению киосков, а вместе с тем все это удавалось каким то образом всегда исполнить к сроку и при этом создать интересное зрелище.

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ

За время моего долголетнего служения в казенных театрах мне не раз приходилось принимать участие в жизни других частных театров не только Москвы, но и провинции. В этих выступлениях на стороне, судьба обычно мне благоприятствовала, и поручаемые задания удавались, расширяя тем круг моих театральных знакомств и упрочивал мою профессиональную репутацию.

Одной из первых частных антреприз, к которой мне пришлось быть причастным, явился знаменитый сад Эрмитаж и Новый театр известного М. В. Лентовского. Прежде чем говорить о моей роли в этом предприятии, считаю необходимым немного остановиться на фигуре самого хозяина дела.

Лентовский безусловно был самой оригинальной личностью, с которой меня когда либо сталкивала судьба. Одаренный громадными способностями как режиссер, безалаберный, талантливый и сумбурный, он был типом шалого русского человека. Нажить и прожить сотни тысяч рублей было для него пустяшным делом. Всегда немного навеселе, в поддевке, с черной бородой кудряшками, он ходил по своему саду как древний восточный деспот, осматривающий свои владения. Бравада и артистичность были его плотью и кровью. Самыми приближенными людьми к Лентовскому были его камердинеры, которых он нанимал из числа бывших каторжников-уголовников. Этим людям он обыкновенно доверял свой вечно отпертый письменный стол, в ящиках которого в лирическом беспорядке валялись груды кредитных билетов и столбики с золотыми империалами. Лентовский, бросавший десятки тысяч рублей на самые сомнительные предприятия, был одновременно по натуре скуп и бережлив. Он не любил одолжать деньги или платить их зря — торговаться из-за каждой копейки было его неизменным правилом. Административные таланты Лентовского были феноменальны. Сад Эрмитаж, который ранее содержали хозяин артистического кружка, артист Малого театра Вильде, и купец Гольденштейн, попал в руки Лентовского в совершенно разоренном