Заповедные железные дороги - Михаил Кончиц

асфальта – кривоватые станционные пути с общипанной коровами травой между ними; вместо стеклобетонных офисов – спрятавшаяся в кустах и яблоневом саду давно побеленная изба; перед выцветшим частоколом – местный арт: непонятного назначения пустая палатка с широкой застекленной витриной. Ее можно принять за билетную кассу, но ни билетов, ни билетера там, конечно, нет. Эта витрина – пространство для мысленных экспериментов: легким усилием воображения можно посадить туда билетера и научить его спрашивать: «Куда изволите, сударь? До Кушинки или в самый Отдаленный?» Если не хочется билетера, то как насчет хлебной лавки? Или пивного ларька? Позабытый киоск дает абсолютную свободу мысли.

Вдруг из глубин избяного участка выныривает низенькая старушка с ведерком. В ведерке свежий творог, которым она угощает через скрипучую калитку. Глядя на состояние дома, удивляешься, что в нем вообще кто-то обитает. Покосившееся крыльцо, волнистая крыша, давно выцветшие рамы – многие избы на нашем пути кажутся давно забытыми, но нет-нет да и пойдет из трубы дым, а с участка донесется собачий лай. Приземленный уровень быта компенсируется возвышенным духом окрестных пейзажей: с поляны Десятого Километра можно долго любоваться панорамой – величественными хребтами, подбирающимися к горе Фишт. Иногда в селе промелькнет сидящий на лавочке старичок с палочкой, созерцающий метафорическое сочетание покосившихся изб и могучих залесенных гор.

Чуть более оживленным местом оказывается поселок Режет, куда мы незаметно подъехали после продолжительного петляния по заросшим берегам Пшехи. Летом за поездом начинает погоню задорный щенок, а на боковом станционном пути дети катают туда-сюда маленькую хозяйственную тележку. Зимой эти же дети вваливаются в тесный салон «матрицы», чтобы преодолеть двухчасовой путь до школы в Отдаленном. Над избами курятся струйки дыма, а в конце деревни возвышается горбом меланхоличный бык, которому что снежная зима, что жаркое лето – лишь бы был простор да покой для жевания.

Десятый Километр

За станцией начинается крутой поворот, выводящий к первому железнодорожному мосту через Пшеху. Для раскиданного по обоим берегам поселка с несколькими десятками дворов этот мост исполняет роль и связующей нити, и местной доминанты. Проходя по деревянному настилу над широким каменистым руслом, то и дело замираешь перед животрепещущей картиной: бурная и стерильно прозрачная на вид вода неустанно наваливается на вечно мешающиеся валуны, как будто стыдливо покрытые мхом. Пойма занята неказистыми кустами, среди которых скрываются от зноя несколько бурогривых лошадей. Поезд проезжает над Пшехой с должным почтением, выкатывается на живописную поляну и замирает у поселковой почты. Если многие другие дома прячутся от глаз в садах и кустах, а стены их давно потеряли свежесть побелки, то здание почты, напротив, видно издалека и привлекает взгляд своей белизной и густо-синим деревянным крыльцом. За неимением школ, магазинов и любых других общественно значимых заведений, именно почта придает поселку некий статус, отличающий его от затерянных в лесах хижин. Все-таки у Режета есть несколько улиц, свой топоним, мост… и почта.

Крыльцо почты – одно из мест силы, где теряешь нить времени и ощущение своей принадлежности к другому, большому миру. Озирая поляну, замерший поезд, дальние поселковые дома и охапки желтых нарциссов, прикасаешься к магической вечности, заглушающей путаную вереницу мыслей. Но ровно до того момента, пока тепловоз не даст гудок к отправлению. Сразу за почтой начинается крутой подъем с поворотом, поезд натужно набирает скорость, и всю деревню оглашает металлический скрип колес. Мы взбираемся по бровке склона, уходят вниз последние дома Режета, теряется из вида Пшеха, и нас будто снова обступает лес… Чтобы через несколько мгновений расступиться перед очередным ущельем.

– А это что за ущелье? – спросил я как-то машиниста.

– Да… тоже Волчьи Ворота! – ответил он мне.

С тех пор велик соблазн называть все ущелья на Кавказе одним топонимом – удобно, не спорю. Но я против обесценивания топонимического разнообразия. Тот же Отдаленный, куда мы едем, не был бы так прекрасен, если был бы Приближенным или, скажем, Средненьким. Еще хуже – если бы он назывался Черниговское: ведь странно ехать несколько часов из Черниговского в Черниговское, как будто ты не в захватывающей экспедиции, а просто сбегал в ларек за пивом. Но для второго по пути ущелья сделано исключение: здесь и правда захватывает дух не хуже, чем у первых Волчьих Ворот. К тому же путь пересекает пропасть по старинному клепаному мосту – в народе его зовут «немецким», так как его восстанавливали после войны пленные немцы. Насколько же деликатно здесь проложена узкоколейка! Пути крадутся по краешку склона, все бочочком, прижимаясь к скале или пробираясь сквозь кроны деревьев. И только там, где без усилия воли не обойтись, появляется на свет красавец-мост.

Но панорама вскоре теряется за густой порослью, в которую вновь ныряет наша «матрица». Путь становится все менее наезженным и все более заросшим; в какой-то момент мы почти останавливаемся, несмотря на растущий рокот двигателя. Колеса буксуют, разматывая под собой сырую траву. Напряженные лица пассажиров завороженно наблюдают за вылетающим из-под колес едко пахнущим дымом от жженого металла. Каждый метр дается с боем, пока мы наконец не выезжаем на более пологий и сухой участок. Развязка, напряжение спадает, и поезд выкатывается на простор поселка Нижние Тубы.

Простор настолько широкий, что невольно закрадывается мысль: а не две ли это враждующие деревни? Между ними – две грунтовые дороги, одна железная и еще кусок пустыря, местами заваленный случайными предметами: от бревен до остатков каких-то механизмов. По обе стороны стоят ряды невзрачных поселковых домов, среди которых нет-нет да и промелькнет уютная побеленная избушка. То тут, то там – следы затухшего лесозаготовительного дела, которое ушло с окрестных склонов вместе с грузовыми перевозками по железной дороге. Над этой приземленной картиной поселка маячит трезубец Собор-скалы – одной из локальных вершин, за которыми скрываются еще более могучие высоты, надежно спрятанные от поселковой жизни. И если для нас, приехавших сюда на мгновение жизни, пространство растекается от этих деревень во все стороны – и сюда съездим, и туда сходим! – то для местных жителей все устроено иначе: мир вращается вокруг их деревни и дома, где и происходит главное чудо существования. Наверное, поэтому на всем пути мы едва видим хоть несколько человек. Нижние Тубы перетекают в просто Тубы, а те – в Верхние Тубы. Иногда поезд снова ныряет в лес, иногда нагонит пылящий по грунтовке лесовоз, иногда оказывается в уютном деревенском уголке с цветущим шиповником и живописным частоколом. Но, кроме случайного деда на лавочке да пары мальчуганов, не видно никого – будто мы едем сквозь бесконечные декорации, которые кто-то назвал Тубами.

Спящий Черкес. Фото Антона Винокурова

Все преображается совершенно неожиданно, когда я