По эту сторону истории. В защиту другой историографии - Ахим Ландвер

Кроме прочего, мы располагаем настоящим без слова «настоящее». Можно также – как это происходило, например, в XVII веке – образовывать сложные слова с наречиями «сейчас» или «теперь», чтобы выразить то, что хотелось бы выразить. Можно использовать латинское modernus в его первоначальном значении «настоящее», а можно говорить о «мире» [Welt] в общем смысле, чтобы придать форму теперь-времени [Jetztzeit]305.

Одно или два заключения

Эти краткие замечания дают представление о том понятийно-теоретическом осином гнезде, которое мы разворошили, заговорив о «настоящем». Вместе с такими соседями, как «действительность», «мир» или «модерн», оно образует сообщество настолько внушительной сложности, что на данный момент я не в состоянии его окончательно прояснить или разрешить.

Историзация формы, называемой настоящим, должна заострить наше внимание на вопросах темпоральности. В наивной, но все еще преобладающей модели времени – в виде линейной шкалы с прошлым позади нас и будущим перед нами – проблемы могут быть смещены во времени довольно легко. В таком случае легко утверждать, что в прошлом (но в каком из множества имеющихся в нашем распоряжении?) были сделаны неверные шаги, которые привели к проблемам в настоящем, или что эти проблемы будут-таки решены в будущем (но в каком из множества возможных?). Таким образом, настоящее исчезает как точка различения прошлого, которого больше нет, и будущего, которого еще нет (и, возможно, никогда не будет в его воображаемой форме)306.

С точки зрения теории времени и даже повседневной практики было бы вполне уместно и полезно что-то заимствовать из моделей времени XVII века. Речь не идет о том, чтобы безоговорочно чествовать «модерн» с его якобы секуляризованным и просвещенным восприятием собственного настоящего. Напротив, необходимо проблематизировать это понятие настоящего и варьировать его, извлекая уроки, в том числе те, что может нам преподать XVII век. Прошлое в этом случае не музеефицируется как замкнутый период, а интегрируется в созвучии с настоящим (ибо проецируется из настоящего) в интересы и потребности здесь-и-теперь. А то, что будущее больше нельзя рассматривать исключительно как измерение, простирающееся вперед практически бесконечно и обладающее безграничным репертуаром возможных действий, наглядно продемонстрировали многочисленные дискуссии последних десятилетий – от оружия массового уничтожения до изменений климата. Именно поскольку все мы живем только в «затянувшемся настоящем»307 и конечность становится (и должна стать) мыслимой, настоящность [Gegenwärtigkeit] и актуальность XVII века могут быть для нас поучительными.

Вряд ли можно избежать, казалось бы, банального требования уделять больше теоретического внимания настоящему как временно́му измерению. Ведь этого еще не произошло. Выбор предложенного мной подхода, опирающегося на соотношение присутствующих и отсутствующих времен, влечет серьезные эпистемологические последствия. Это означает не только понимание прошлых и будущих времен в их связи с соответствующим настоящим, но и понимание настоящих в их связи с будущими и прошлыми. Утверждение, что понимание временности невозможно без понимания настоящего, равносильно трюизму. И именно поэтому пренебрежение историков настоящим так бросается в глаза. И поэтому вопрос Райнера Марии Рильке о том, когда наступает настоящее308, остается актуальным во всей его побудительной глубине. Однако отвечать на него имеет смысл только встречным вопросом: какое из возможных настоящих?

Будущее – безопасность – модерн

Об одной неясной связи

Время Нового времени

Связь политического с одиозной безопасностью и не менее одиозным будущим едва ли может удивить. Вполне возможно было бы отсюда заключить, что важный критерий действий правящего государственного режима состоит в том, что эти действия обращены ко времени и временам. В конце концов, вряд ли можно представить какую-либо форму политической организации, которая не пыталась бы тем или иным образом влиять на временны́е отношения и не стремилась бы регулировать их. И это касается отнюдь не только форм календарного упорядочения времени309. Скорее, мы имеем дело, во-первых, с политизацией прошлых времен, которая призвана служить легитимации (или делегитимации) существующего состояния посредством мифологизации, формирования традиции или историзации; во-вторых, с настоящими, которые, будучи пространствами возможностей, расширяются или сужаются, пока существующие проблемы еще считаются обратимыми, то есть пока они не оказались поглощены (предполагаемой или фактической) необратимостью; и наконец, мы постоянно сталкиваемся с чисто политической задачей, а именно с (выродившимся в клише) настойчивым «формированием» будущих. Поэтому верно не только то, что каждая форма политической организации пытается на свой лад упорядочить время, но и то, что едва ли существует какая-либо форма овременения [Verzeitung], которая не затрагивала бы (также) вопросов власти310.

В этой связи неудивительно, что государства и другие политические образования неизменно озабочены этим загадочным будущим. Да и как иначе? Один из исторически небезынтересных вопросов, который с недавнего времени прорабатывается все более интенсивно, – это специфические формы предотвращения угроз, предосторожности и заботы о будущем, с которыми мы вынуждены иметь дело в определенных политических, экономических, социальных, культурных и технических условиях311.

В то же время это касается общей темы, на мой взгляд, в избытке обеспечивающей историков работой, а именно осмысления проблем, которые ставит перед нами время (хотя этим избытком историческая наука явно пренебрегает)312. И тогда, в контексте защищенности и предосторожности, напрашивается ревизия различных минувших будущих с точки зрения адекватности или неадекватности их действий по отношению к фактически наступившему будущему. Однако такой подход не слишком продуктивен, поскольку отстает от фундаментального осознания, что это будущее является частью феномена под названием «время», которое, как и все, что происходит, происходит одновременно313. Разумеется, это относится и к будущему – оно тоже происходит одновременно c настоящим, а не только осуществляется в будущем.

Конечно, это несколько витиеватое заключение из, в сущности, тривиальной идеи, что прошедшие будущие говорят нам прежде всего о настоящем, в котором они были сформированы. Именно на этом фоне и развивалась специфическая историография будущего314. Различные версии утопической литературы представляют собой идеальную площадку для подобных вопросов, поскольку они либо не были рассчитаны на предстоящее будущее, но имели дело с политико-социальными альтернативами в их собственном настоящем (что верно в основном для утопий до XVIII века), либо кажутся устаревшими как проекты будущего даже на небольшой временно́й дистанции315.

Взгляд в прошедшие будущие обнаруживает тем самым иные темпоральные возможности: они открывают нам нечто о многовременности настоящих, а следовательно, о параллельном сосуществовании отчасти весьма различных времен и временны́х модальностей внутри одного календарного времени316.

Это касается не только, но прежде всего будущих времен, проецируемых из соответствующего настоящего. Они могут являть собой самый пестрый разброс версий, и о них с большой долей уверенности можно сказать только одно: они не сбудутся в том виде, в каком их сейчас представляют. Данное обстоятельство должно хотя бы немного поколебать наше ви́дение модерна. Ведь модерн, по сути, определяется тем, что задает или постулирует новую форму временности. Невозможно зафиксировать «Новое время», всего лишь объективно и отстраненно признав, что произошло «нечто новое» (да и кто может это сделать?). Новое время – такой проект, который делает собственную «нововременность» своим объектом и средством. Это продуктивно, только если он ассоциируется с другим, «новым временем»317.

Временна́я компетенция Нового времени [Das Zeitwissen der Neuzeit] включает различные компоненты. Она отворачивается от старых понятий времени, которые в первую очередь были нацелены на обеспечение непрерывности и неразрывности связи между прошлым и настоящим. Новое время, напротив, сосредоточено на разрыве и дисконтинуальности, на музеефикации прошлого, которое уже, собственно, случилось. Оно делает ставку на изменения, чтобы драматизировать различие между