По эту сторону истории. В защиту другой историографии - Ахим Ландвер

Таким образом, настоящее – это не только период, в течение которого вещи остаются обратимыми. Скорее, настоящее – это временной промежуток, который общества в определенный исторический момент описывают как обратимый! Вот почему меняются «настоящие». И именно поэтому объекты, которые уже давно казались необратимыми и завершенными, могут снова стать настоящими.

Если мы определяем настоящее как период, в котором общества имеют в своем распоряжении настоящее прошлое и настоящее будущее, то, очевидно, необходимо более точно прояснить отношения между этими временами. Опираясь на идеи Джорджа Герберта Мида, можно не только установить, что прошлое существует только в настоящем, но и то, что присутствующее отсутствие прошлого в настоящем всячески с этим настоящим связано (то же самое относится и к будущему). Во-первых, события прошлого влияют на наше настоящее (подобно тому как наши нынешние решения влияют на будущее), но не строго детерминируя его, а воздействуя контингентно. Во-вторых, хотя прошлые решения необходимы для понимания настоящего, их недостаточно. Поэтому, в-третьих, решения, принятые в прошлом, и события, произошедшие в прошлом, по-прежнему актуальны для настоящего – прошлое, следовательно, все еще остается настоящим280.

Итак, мы имеем дело – и будьте осторожны, тут начинаются особые тонкости! – не с прошлым настоящим, а с настоящим прошлым. Даже если прошлое настоящее, которое значимо сейчас, существовало, оно для нас абсолютно недоступно (в широком смысле). Поэтому прошлое должно быть конструкцией, не обладающей реальностью вне связи с настоящим. Это следует из того факта, что материал, с помощью которого настоящее отсылает к прошлому, существует только в настоящем (и должен существовать, поскольку в противном случае отсылка не сработает). Но прошлое, очерченное в настоящем, не может претендовать на реконструкцию в смысле полного воссоздания281. Поэтому каждое настоящее реконструирует такое настоящее прошлого, о котором оно может с уверенностью сказать лишь одно: что в действительности прошлое происходило не совсем так282.

То, с чем мы можем и должны иметь дело, – это прошлое в смысле отношений, которые настоящее устанавливает с исторически более ранними состояниями в связи с проблемами, затрагивающими его сейчас. Различие между прошлым настоящего (касающимся нас) и прошлым настоящим может быть проиллюстрировано также и тем, что прошлые настоящие не могут быть повторены, воскрешены, заново пережиты в отличие от актуальных настоящих283. Настоящие прошлые, с другой стороны, существуют только здесь-и-теперь. (И это верно также в отношении будущего.)

Однако это также означает, что единственная темпоральная стабильность может быть достигнута в контексте, который обычно расценивается как неопределенный, мимолетный и нестабильный, – в настоящем. В отличие от повседневных временны́х практик, которые обычно предполагают, что будущее контингентно, а прошлое является оплотом неизменности и, следовательно, эпистемологической надежности, прошлое как раз отнюдь не избавлено от контингентности284, но постоянно преобразуется настоящим. Вот почему в конечном счете только настоящее может гарантировать стабильность – если справится285.

Настоящее становится таким образом точкой пересечения времен. Это не просто фрагмент, который можно выхватить из бесконечно разматывающейся ленты времени, прежде чем он будет заменен другим настоящим и станет прошлым. Скорее, настоящее – это место-во-времени [Zeit-Ort], где доступность (а именно она характеризует настоящее) обеспечивается путем установления отношений с присутствующими-отсутствующими временами286. Посредством таких соотнесений связи с прошлым и будущим постоянно прорабатываются на разных уровнях настоящего. Таким образом, настоящее становится своего рода реляционной ситуацией, в которой конструируются прошлое и будущее. В результате этого конструирования прошлое превращается в традиции, мифы, истории, с одной стороны, а будущее – в прогнозы, надежды, ожидания, с другой. «Такого рода ситуация и есть настоящее. Она определяет и отделяет, что и составляет ее особенность»287.

И в заключение следует добавить, пусть и не вдаваясь в подробности, следующее: если настоящее – это точка, в которой пересекаются прошлые и будущие времена и устанавливаются различия и соотнесения между ними, то это настоящее неизбежно становится местом темпоральных столкновений. В настоящем борются друг с другом более или менее явно расходящиеся концепции времени. Обитатели настоящего конфликтуют друг с другом по поводу темпоральной организации этого самого настоящего, борясь за те отношения, которые должны быть установлены с совершенно определенными (этими, а не иными) прошлыми и будущими. Споры о том, от какого прошлого ведет свое происхождение общество и в какое будущее оно хочет попасть, являются неотъемлемой частью политики288.

Проблема

В темпоральном плане настоящее распоряжается вещами не потому, что само оно имеет четкую историческую протяженность, а потому, что ему удается, выстраивая соотношения, распоряжаться определенными прошлыми и будущими (впрочем, при определенных обстоятельствах не удается). Однако это лишь заостряет вопрос о том, как проблематизировать и локализовать настоящее, которое больше не имеет ясных очертаний в воображаемом временно́м континууме, то есть не обозначает, например, времени, прожитого одним поколением. Как быть с настоящим, которое характеризуется прежде всего тем, что оно не синхронно самому себе, поскольку содержит в себе все те времена, с которыми оно одновременно взаимодействует здесь и сейчас?289

Если предположить, что понятийно-лексическое определение настоящего сопряжено со сложностями, поскольку «настоящее» подразумевает все, что существует здесь и сейчас, то это «настоящее» можно сравнить с не менее загадочным термином «действительность». Подобно тому как действительность характеризуется невыразимостью, обусловливающей все дальнейшие различия (даже – и в особенности – различие между истинным и ложным основано на действительности, в которой это различие должно быть возможно, как минимум теоретически)290, настоящее, то есть все, что сейчас существует, также становится условием дифференциации. Прежде всего, настоящее служит основой для различения прошлого и будущего. Таким образом, настоящее можно описать – так сказать, среди прочего – как действительность в ее темпоральном бытовании.

Если тем самым настоящее сближается с действительностью, аналогичным образом встает вопрос, как с этим настоящим обращаться. И, как в случае с действительностью291, я бы высказался за историзацию этого феномена. Возможно, это объясняется моей профессиональной деформацией, но мне кажется, я могу привести несколько теоретически обоснованных причин, по которым проблема времени, поставленная настоящим, может быть решена только во временно́м модусе. Историзация означает не просто описание соответствующих настоящих (которые при историзирующем подходе неизбежно множатся) в их конкретном бытовании. (Как данное настоящее расценивало себя исторически? Создало ли оно свой позитивный или скорее критический образ? Какие времена и пространства были добавлены к собственному настоящему?) Историзация настоящего должна с большей основательностью означать проблематизацию соответствующей формы, называемой настоящим, и описание ее возникновения.

«Настоящего» не существует. Все, что существует (или, по вероятности, не существует), – это доступные формы настоящих, которые позволяют обществам описывать в том числе свое бытование во времени292. Чтобы проследить все формы настоящего, недостаточно написать историю понятия «настоящее», потому что эти формы принимают весьма различные и понятийно отнюдь не однозначные очертания – по крайней мере, не всегда однозначные для нас, бросающих назад историзирующий взгляд.

Поэтому можно согласиться с точкой зрения Елены Эспозито: «Настоящее, будучи простой актуализацией изменений, не имеет длительности, необходимой для того, чтобы стать предметом исследования или обучения. По этой причине история настоящего исчезает как жанр, и все, что нам остается, – это журналистские репортажи»293. Тем самым приходится признать, что история настоящего не может быть историей определенного периода. Ведь при такой установке мало что узнаешь о настоящем как временно́й форме294. Необходимы, скорее, исторический подход, объектом которого является форма, называемая настоящим, и хроноференции, выявляемые, соответственно, в их культурной, социальной и пространственной изменчивости. Настоящее становится при таком подходе видимым как феномен различения и отношения.

Достаточно нескольких