По эту сторону истории. В защиту другой историографии - Ахим Ландвер

удается увидеть контингентность и латентность, особенно в отношении прошлого, это дает мощный эффект: время расшатывается228. По крайней мере, это верно для понятия времени как единого и однородного потока, как темпоральной замены Бога, которая якобы пронизывает всю нашу жизнь229. Вместе с Гамлетом мы можем сказать о такой форме времени: «Век расшатался» (акт I, сцена V)230. А вместе с Жаком Деррида мы можем также утверждать, что именно эта неотлаженность времени, через которую проникает контингентность, открывает пространство возможного231.

Именно в тот момент, когда время, считающееся таким однородным и крепко пригнанным, развинчивается – а оно постоянно делает это разными способами и в разных местах, – механизмы, с помощью которых устанавливаются отношения между настоящим и прошлым, становятся зримыми, при этом открываются возможности для создания нового рода отношений между временами. Такие отношения всегда сопровождаются плюрализацией возможностей. Тематизация отношений между прошлым и настоящим может стать экспериментальным полем исторических занятий, поскольку отношения эти открывают различные пространства возможностей. Можно исследовать виртуальность, потенциальность, контингентность и даже невозможность и использовать их как вызов закоснелым убеждениям. Умножение вариантов отношений между прошлым и настоящим – это поворот в сторону от однолинейных представлений об истории.

Однако отношения между настоящим и прошлым возникают не только в настоящем. Напротив, не менее важно признать потенциал непрожитых или неисчерпанных действительностей, уготованных для нас прошлым. Прошлое таит в себе огромный арсенал нереализованных реальностей. Поэтому быть вовлеченным в настоящее и жить настоящим всегда означает жить еще не прожитым, то есть пока только латентным присутствием прошлого232.

Реальности, по словам Роберта Музиля, всегда оказываются лишь убыванием возможностей. Тот, кто обладает чувством возможности «человека без свойств», «к примеру, не скажет: случилось, случится, должно случиться то-то и то-то; нет, он станет выдумывать: могло бы, должно бы случиться то-то и то-то, хорошо бы случиться тому-то; и если ему о чем-нибудь говорят, что дело обстоит так-то и так-то, он думает: ну, наверно, оно могло бы обстоять и иначе. Таким образом, чувство возможности можно определить как способность думать обо всем, что вполне могло бы быть, и не придавать тому, что есть, бо́льшую важность, чем тому, чего нет». И, согласно Музилю, этот возможный мир и эти возможные версии прошлого следует воспринимать всерьез. «Возможное событие или возможная истина – это не то, что остается от реального события или реальной истины, если отнять у них их реальность, нет, в возможном, по крайней мере на взгляд его приверженцев, есть нечто очень божественное, огонь, полет, воля к созиданию и сознательный утопизм, который не страшится реальности, а подходит к ней как к задаче, как к изобретению»233.

Таким образом, если существует потенциально бесконечное число возможных историй, предшествующих и сопутствующих «действительной» истории, то историография должна предоставить именно этим возможным историям их – всегда шаткое – право на существование. Апелляция Музиля к «чувству возможности» позволяет нам обнаружить след симметричной историографии234. Ибо вместо того чтобы искоренять исторические возможности восприятия мира и действительности, музеефицируя их и приписывая им статус деактуализированных возможностей235, следует, напротив, всерьез относиться к латентности этих исторических возможностей, то есть к их способности возникать из не-настоящего [Ungegenwärtigkeit], чтобы стать актуальными, – через установление новых отношений между настоящим и прошлым.

Таким образом, историческое можно понимать как совокупность возможностей, большинство из которых никогда не было реализовано, но все еще латентно присутствует. То, что фактически реализовалось в исторических событиях, является лишь возможностью, противостоящей всем тем событиям, которые могли бы свершиться, но не свершились236. Стоит сильнее подчеркнуть эту контингентность прошлого, чтобы написать не только историю действительностей, но и историю возможностей. Возможности и действительности неразрывно связаны друг с другом, поскольку реальность – это лишь один из вариантов разнообразных потенциальностей.

Симметричная историография стремилась бы отобразить не только успешные и удачные события, но и (гораздо более многочисленные) тупики, заблуждения и неудачи. Только в таком случае историография смогла бы обеспечить ту потенциальность, которая нам от нее нужна, показав, что все могло произойти иначе. Тогда преданная забвению история была бы не вычеркнутой частью прошлого, а ее виртуальной, деактуализированной частью, которая только и ждет, чтобы ее извлекли на поверхность, в ее неисчерпанной потенции237. Тем самым стало бы очевидно, что прошлое так же непредсказуемо, как и будущее, – ведь сегодня мы еще не знаем, что может заинтересовать нас завтра во вчерашнем дне238.

Если мы серьезно отнесемся к понятию возможности в рамках историографии, это повлечет определенные критические или этические последствия – историография должна будет показывать, что другой мир был и остается возможным239. Нам вовсе не нужно здесь рассуждать в утопическом смысле; напротив, мы можем занять позицию отказа, которая сопротивляется тому, чтобы отождествлять исторически действительное с исторически возможным. В этом смысле особенно важно подчеркивать неидентичное в прошлом и настоящем240.

Как ясно сформулировал Жак Рансьер, историография всегда стоит перед выбором: «либо история стремится к „научному“ признанию, рискуя отказаться от собственного приключения, предоставив обществу победителей энциклопедию их предыстории, либо она полна решимости исследовать многообразные способы, с помощью которых можно постичь формы зримого и выразимого, характеризующие специфику демократического века, что привело бы, в свою очередь, к изменению взгляда на прошлые эпохи»241.

Настоящее

Исследования временно́й посюсторонности

Настоящее – просто слово? Что скрывается за этим выражением? Можно ли задать вопрос: «Что такое настоящее?» – не рискуя быть осмеянным за свою беспросветную глупость? Или лучше спросить: «Существует ли вообще что-то, кроме настоящего?» Но есть и те, кто, начиная с Августина и вплоть до Никласа Лумана, настаивают: все, что существует, существует только в настоящем. В особенности это касается всего не-настоящего, то есть прошлого и будущего, которое, несмотря на свое отсутствие, может воздействовать, только если продолжает присутствовать в настоящем.

Или же настоящее вообще не нуждается в слове? Быть может, столь наивных вопросов еще не задавали, ведь настоящее кажется настолько очевидным и само собой разумеющимся, что, собственно, не о чем спорить. Действительно, может быть, настоящее настолько очевидно, что именно по этой причине его едва ли возможно определить? И разве не вполне обычным делом было бы так и оставить его неопределенным? В конце концов, если мы займемся прояснением настоящего, не придется ли нам прояснять все?

Слово

В немецких толковых словарях слово Gegenwart встречается крайне редко. Если, в силу важности языка для человеческой жизни, предположить, что, описывая языковую оболочку, можно добраться до самой сути вопроса, то в случае со словом «настоящее» нужно быть готовым к некоторым трудностям. Проблема заключается не в недостатке примеров или способов употребления, затрудняющем возможность проследить историю слова и понятия «настоящее». Скорее, проблема заключается в трудно объяснимой сдержанности (робости или предубеждении?) в поисках этих следов242.

Этимологически этот вопрос представляется достаточно ясным. В большинстве европейских языков ощутим произошедший в XVIII веке переход от пространственного к временно́му пониманию «настоящего». Между тем корни, связанные с семантикой пространства, легко обнаружить в понятиях настоящего и сегодня. Например, латинское praesentia означает «подмога». Немецкое Gegenwart, в свою очередь, не может скрыть своей исходной воинственной семантики, когда оно еще использовалось для обозначения чего-то враждебного. По сей день эта пространственная коннотация не утрачена, так как в слове все еще ощущается «присутствие напротив, лицом к лицу» кого-то или чего-то (в теологическом контексте, например присутствие Бога).

В немецком