По эту сторону истории. В защиту другой историографии - Ахим Ландвер

положении, пытаясь определить, создал ли Геродот историографию и в какой мере – даже если он никогда не собирался этого делать. Невозможно однозначно сказать, выдумал ли он свои истории или рассказал нечто доподлинное: «Обратные проекции, анахронизмы, теологические толкования, мифические измышления, биографический редукционизм, явные выдумки»211 – все это мы находим у него, казалось бы, без труда. Но, возможно, сама проблема поставлена некорректно. Если Геродот не мог изобрести историографию, потому что еще не знал, что это такое (подобно тому как Колумб не мог «открыть» Америку, но лишь случайно обнаружил ее), то его «Истории» оказываются, скорее, зондированием области возможного, исследованием в области скрытого, забрасыванием сети с целью обнаружить как можно больше скрытых следов, позволивших сбыться событию, о котором он говорит, а именно борьбе греков против персидского владычества212. Тем самым историография обретает то, чего после Геродота ее пытались лишить: понимание исторического не как чего-то определенного и однозначного, чего-то свободного от контингентности, а как пространства возможностей и кладезя латентного. Геродот предлагает нам неоднозначность исторической истины, но это не делает его лжецом. Геродот оставляет прошлое в том пространстве возможностей, которое оно само таит в себе.

Не-настоящее

Таким образом, Геродот имеет дело с разнообразием не только в предметном плане, не только в своих этнографических описаниях лидийцев, египтян или персов, но и в методологическом плане. Возможность объяснения невероятного облика того или иного события заключена не только в одновременности здесь-и-теперь, но и в скрытом присутствии прошлого. Для Геродота историческое событие, в данном случае победа греков над персами, – это лишь открытая и очевидная сторона того, что было частично скрыто на протяжении веков. Событие разворачивает определенные области латентного, раскрывая исторически заложенные возможности, которые до этого были свернуты.

Поэтому, когда я говорю здесь о связи между латентностью и временем, или, точнее, о связи между латентным и историческим, важно помнить, что латентность становится заметной лишь со временем. Латентность всегда вне настоящего – она здесь, но незрима, наличествует, но не присутствует [vorhanden, aber nicht anwesend]. Это можно наблюдать в тех областях медицины, технологии или экономики, которые работают с различными формами латентности: ее объем – например, между нервным стимулом и реакцией – можно определить только ретроспективно213. Это в равной степени относится и к латентности как исторической категории, например при описании эпохальных связей214.

Поэтому я считаю полезным использовать понятие «имплицитное» как синоним латентного. Ведь в имплицитном как бы свернуто и сложено (лат. plicare; фр. pli – складка, сгиб) то, что постоянно наличествует, но не присутствует215. В исторической перспективе для этого явления было найдено выражение «айсберг истории»216, лишь вершина которого выдается на поверхности очевидного, а остальное скрыто под водой и существует как виртуальная или латентная история. Опираясь на понятийный аппарат Никласа Лумана, можно сказать, что это субакватическое – больше чем просто отсутствие, это «поддерживающее, несущее» отсутствие217. И несущая способность отсутствующего выражается в том, что оно формирует фундамент пока что не реализованных возможностей.

Однако речь вовсе не идет о попытке проецировать это пространство возможностей на прошлое – то есть на то время, которое, как мы склонны думать, избавлено от контингентности. Поэтому желание обнаружить латентность в прошлом заставляет по-другому взглянуть на время. Тут недостаточно рассматривать латентность во времени, нужно обратить особое внимание на латентность времени как такового. Латентное времени дает о себе знать в специфическом актуальном не-настоящем [Ungegenwärtigkeit] имплицитного, которое становится – если вообще способно стать – зримым как таковое только в ретроспективе и только в ретроспективе раскрывает свою потенцию и свои возможности.

Но если латентность в этом смысле является не-настоящей (можно также сказать: она здесь, но не теперь разделяет с нами современность и период времени, но не настоящее), она поддается описанию как место для соотнесения времен друг с другом. Тогда в настоящем можно не только тематизировать прошлое латентности и принять к сведению ее прежнее не-настоящее, постоянно вызывающее удивление, но и, прежде всего, прошедшие будущие, заключенные в латентности, могут быть актуализированы как возможности настоящего. Пристальное изучение и описание латентности дает возможность исследовать сосуществование и взаимное инфицирование времен218.

Возможная история возможного

Если, учитывая все эти складки прошлого, всерьез отнестись к «отцовству» Геродота, виновного в рождении историографии, то историография должна бы заниматься не только тем, что фактически достоверно, не только тем, что избавлено от контингентности, но и тем, что наличествует как возможность219. Тогда следует спросить, как может выглядеть возможная история возможного220.

Такая постановка вопроса не кажется всего лишь интеллектуальным развлечением. Ведь, как утверждает философ Петра Геринг, реальность – тем более историческая реальность – ускользает от нас, становясь непостижимой, как только мы пытаемся ее четко зафиксировать. На якобы однозначную логику принятия решений в рамках истинностной модели она реагирует в форме сомнения, подозрения или лжи. Все эти формы проблематизации реальности начинают жить собственной жизнью, как только выходят в мир. Они становятся частью самой реальности постольку, поскольку участвуют в ней как некие возможности221. «Если вы будете привязывать мир к истине, он отшатнется и перейдет в модус возможности»222.

Стоит еще раз присмотреться к этим формам возможности, особенно в том, что касается их прошлых, латентно все еще существующих и потому реактуализируемых потенций. Если суть контингентности заключается в обеспечении альтернативы223, то она представляет интерес не только тогда, когда ее проецируют в будущее, но и когда помещают в прошлое. Каким образом могли бы существовать контингентные версии прошлого? Должно ли то, что произошло, характеризоваться тавтологией: что оно и могло, и не могло произойти? Вряд ли. Но в смысле контингентности прошлому можно вернуть потенцию не быть. Если следовать Джорджо Агамбену, именно это и отличает потенцию – быть чем-то или делать что-то и в то же время не быть чем-то и не делать что-то224. Не стоит здесь злоупотреблять Геродотом, но его описание исторического события привлекательно именно тем, что представляется не необходимым, а не невозможным225. Это позволяет также представить варианты того, почему и как это событие не должно было произойти.

Таким образом становятся видимыми контингентность прошлого и вытекающие из него возможности. Эта контингентность проявляется, например, в воспоминании, которое способно изменять «факты» прошлого и следующие из него «выводы». Благодаря воспоминанию восстанавливается потенция прошлого. Оно может отменить то, что произошло, и позволить произойти тому, чего не было226. Такой способ обращения с прошлым – это не то, что не произошло, и не то, что произошло, но обращение с прошлым в потенции. «Это воспоминание о том, чего не было»227 – и одновременно забвение того, что было.

Однако такое обращение с потенциальным прошлым естественным образом не только реализуется в форме воспоминания, но и, по сути, характеризует любую отсылку настоящего к прошлому. В этой отсылке содержится не только потенциальная возможность, но и почти неизбежная потенция выявления и выделения тех аспектов, которые еще не реализовались, например потому, что их не сочли достойными истории, и забвения других областей, поскольку их больше не считают исторически актуальными. В этом плане работа с прошлым всегда характеризуется контингентностью и потенциальностью. Кажется, английский писатель XIX века Сэмюэл Батлер сказал, что разница между историком и Богом заключается в том, что Бог не может изменить прошлое, – доходчивый и меткий парафраз того, что означает возвращение потенции в прошлое.

Если таким образом