По эту сторону истории. В защиту другой историографии - Ахим Ландвер

и отливами и прочими перипетиями, а, скорее, будем рассматривать это русло как изменчивое. Поэтому следует признать не только то, что времена с течением времени меняются, но и то, что эти изменения также отражаются в истории. Это не только события, которые происходят «во времени», но и времена, которые бытийствуют и свершаются по-разному.

Модусы времени

Контингентность прошлого

Историческая наука в поисках однозначности

Зачем нужна история? Почему нас волнует прошлое? Зачем нам знать о том, что было когда-то? Зачем мы предаемся ностальгии, посещаем музеи, полные старья, пышно празднуем юбилеи, инсценируем былые сражения, проводим уроки истории – если давно уяснили, что вся эта бурная деятельность едва ли поможет нам в решении действительно насущных проблем? Никто еще не спасся от нищеты и голода, усвоив уроки истории, ни одного диктатора не отговорили от роковых действий историческими примерами (пожалуй, даже наоборот), ни одна война не была предотвращена только потому, что такое решение проблем уже плохо обернулось в прошлом, и ни одно посягательство на права человека не было остановлено, оттого что человек научился у прошлого каким-то особым премудростям. Так в чем же смысл всей затеи, если не в том, что это – спонсируемая государством интеллектуальная забава, которую можно позволить себе в капиталистическом обществе изобилия?

Ответ настолько же ясен и однозначен, насколько и предсказуем: история помогает ориентироваться, так как служит формированию идентичности, она необходима для описания и понимания текущей ситуации. Откройте любую книгу по введению в историческую науку или по теории историографии, и вы почти наверняка найдете комбинацию из подобных обоснований. А безмерно разросшаяся историческая культура, которой достиг Запад за последнее время, со всеми ее выставками, музеями, документальными фильмами по телевидению, памятными датами, культурой памяти и публичными дебатами, недвусмысленно сообщает нам: потребность в подстраховке историей огромна. Такое ощущение, что мы изголодались по истории, и этот голод вряд ли можно сегодня утолить. Мы не предали забвению историю – мы одержимы ею.

Вероятных причин для этого множество. Они могут быть связаны с восприятием будущего как неопределенного, с дезориентацией в наше постидеологическое и постутопическое время, с реакцией на дискурсы об ускорении или с пресыщением здесь-и-теперь, которое заставляет нас с тоской оглядываться в прошлое. Однако нельзя упускать из виду, что потребность в исторической перестраховке связана с какой-то неуверенностью [Verunsicherung] в собственном настоящем. Тот факт, что в начале XXI века вопрос о цели истории уже не ставится, объясняется не столько тем, что мы нашли на него окончательный ответ, сколько тем, что прошлое, очевидно, предлагает нечто такое, чего уже не найти в других временны́х горизонтах: прошлое избавлено от контингентности, все латентное отслужило свое в прошлом, где преобладают ясность и однозначность обстоятельств. Где еще мы способны ориентироваться, если не в прошлом?

Этому скорее глубинному, редко проявляющемуся вовне, но прочно укоренившемуся в общекультурном знании образу прошлого и интересу к истории академическая историография, по крайней мере, не мешает, а зачастую даже, по мере возможности, поощряет его, потому что испытывает трудности с возможным, независимо от того, является ли это возможное контингентностью, латентностью или потенцией193. Эти трудности по меньшей мере двоякого рода. Во-первых, общепринятое понимание повествовательной формы, обычно называемой «историей», связано в западных культурах с представлением о действительном, а не возможном событии в прошлом. Во-вторых, как следует из подобной позиции, историография и по сей день считает одной из своих важнейших задач сообщение именно об этом действительно произошедшем событии. Во многом это проистекает из ее самопонимания: она имеет дело с реальным (а не только воображаемым) прошлым и, в отличие от литературоведения, исследует реальный внетекстовой референт. Возможная история при таком понимании играет роль, которую даже нельзя назвать маргинальной.

Только контрфактическая история может поднимать вопрос о возможном. Но эта довольно слабая исследовательская ветвь контрфактической истории, задающаяся вопросом «Что было бы, если бы…», занимает отнюдь не простое положение. В лучшем случае рассмотрение возможного может выполнять функцию методологического контроля – верифицировать необходимость или неизбежность исторических событий и изменений194. В худшем – стать поводом для менее удачных фикционализаций195. В любом случае, в восприятии историков ей трудно выйти за рамки в лучшем случае приятной мыслительной забавы, которой можно предаться после выхода на пенсию ради более-менее интеллектуального досуга.

Научная репутация исторической науки в основном обусловлена тем, что она считает своим делом не заниматься контингентностью, а провозглашать определенные исторические истины. Регулярные, обретающие подчас публичный характер споры по фундаментальным историческим вопросам часто приводят к тому, что контингентность прошлого вновь настигает настоящее – где, по общему мнению, ей нет места, потому что люди хотят знать, что произошло на самом деле. Всякий раз, когда речь заходит о фактах и вымысле, о сочинении или изложении истории, об отрицании или подтверждении тех или иных исторических событий, на заднем плане стоит фундаментальный вопрос о реальной истории и возможных историях, об однозначности и двусмысленности – и, таким образом, о научном статусе истории.

Я хотел бы подробнее рассмотреть это не совсем простое, но, главное, весьма важное отношение между прошлым и историей, с одной стороны, и латентностью, возможностью и контингентностью – с другой, чтобы подступиться к вопросу, с чем же мы на самом деле имеем дело в исторических занятиях.

Геродот

Отношения между однозначностью и многозначностью, актуальностью и потенциальностью или – чуть ли не в морально-драматическом смысле – правдой и ложью преследуют историографию от самых истоков. И тот факт, что эта проблема так и не разрешена за два с половиной тысячелетия историографической традиции, подталкивает как минимум к двум выводам. Либо мы все еще не достигли того уровня знаний, который позволил бы нам разрешить эту дилемму (но мы тем не менее непрерывно движемся к нему, чтобы однажды найти ключ к решению), либо это вовсе не дилемма. Возможно, это напряжение, этот невыносимый для некоторых диссонанс между определенностью надежного исторического знания и невесомостью предмета под названием «прошлое», который, как мы знаем, не может быть предметом историографии, поскольку оно уже прошло, является конститутивным для исторических занятий.

Я попытаюсь прояснить этот вопрос, прибегнув к помощи «отца истории». У кого еще, как не у Геродота, мы можем осведомиться, чего добивается историография, как складываются ее проблемы и что нам думать обо всем этом рискованном предприятии?

Проблемы начинаются еще до того, как мы берем в руки «Истории»196 Геродота. Мы заранее знаем, что имеем дело с так называемым отцом истории. Это дает нам фору. Ведь сам Геродот этого не знал. По логике вещей кто-то может стать первым историком Запада только в том случае, если за ним последует второй. Так что эта линия традиции, вероятно, ведет начало с Фукидида, чьи труды сделали Геродота тем, кем он является для нас сейчас, но кем никогда не собирался становиться сам.

Однако не только с точки зрения логики, но и с точки зрения критической генеалогии нам следует скептически относиться к тому, что Геродота называют «отцом истории» и тем самым ретроспективно приписывают ему роль, которую он исполнить не может. Ведь только приписав ему эту роль, со всеми вытекающими научными и философскими, морально-этическими следствиями (достаточно вспомнить различие между поэзией и историографией, проводимое Аристотелем, в котором он явно ссылается на Геродота)197, мы удивляемся постфактум, что Геродот не