По эту сторону истории. В защиту другой историографии - Ахим Ландвер

contemporary history, histoire contemporaine) исследует историю тех, кто живет в одно время с нами, но в значительной степени воздерживается от теоретического осмысления этого временно́го (или даже эпохального?) контекста266.

Это предполагаемое настоящее часто (и скорее интуитивно) понимается как временно́е жизненное пространство общества, которое им непосредственно и активно формируется. Ганс Ульрих Гумбрехт использует тот же подход, выдвигая тезис о «широком настоящем», согласно которому хронотоп исторического времени был заменен хронотопом – в его случае, безусловно, укорененным в культурном пессимизме, – в котором будущее больше не является открытым горизонтом, от прошлого нельзя избавиться, а настоящее разрастается до пространства бесчисленных симультанностей267. Но, как нетрудно догадаться, он тоже не сообщает своим читателям, что он, собственно, понимает под настоящим.

Анализ современных хронотопов делает Гумбрехта ключевым участником полемики, развернувшейся на рубеже ХХ–XXI веков вокруг понятия настоящего как «присутствия» [Präsenz]268. Наряду с Гумбрехтом голландский психолог и философ истории Элко Руниа инициировал дискуссию, которая, как кажется, имеет непосредственное отношение к пониманию настоящего. При ближайшем рассмотрении, однако, видно, что дискуссия вокруг понятия «присутствия» в гораздо большей степени касается пространственных, а не временны́х отношений, вопросов чувственного восприятия, телесности, (чистого) присутствия и интенсивного переживания момента – и в меньшей степени аспектов временно́й протяженности. Таким образом, в центре внимания оказывается присутствие [Präsenz], а не настоящее [Präsens]269.

Руниа выражает это следующим образом: «Присутствие, на мой взгляд, – это „соприкосновение“ – в буквальном или переносном смысле – с людьми, вещами, событиями и чувствами, которые сделали вас тем, кем вы являетесь». Таким образом, присутствие означает «соприкосновение с реальностью»270. Гумбрехта тоже интересует не настоящее как феномен времени, а в большей мере присутствие вещей в настоящем: «Я подразумевал и подразумеваю под присутствием то, что вещи – совершенно неизбежно – находятся дальше или ближе к нашему телу, до них можно или нельзя дотронуться и они обладают субстанциональностью»271.

Объект

Даже если зачастую к нему относятся «странно» и не столь глубоко, как хотелось бы, нет оснований сомневаться в существовании слова «настоящее». Но если есть слово «настоящее», существует ли само настоящее?272 Вот здесь-то нас и поджидает очередной источник раздражения, потому что довольно скудный выбор лексического материала уже указывает на то, что настоящее, похоже, еще предстоит обнаружить и понять как форму времени.

Так что давайте попробуем начать с рабочего определения, чтобы не блуждать, бесцельно и без ориентира, в терминологических дебрях. Для начала в качестве промежуточного термина мы могли бы перевести «настоящее» как «подручное, доступное» [Verfügbarkeit]. То, на что мы способны повлиять в пространстве или времени, и следует понимать как «настоящее» в этом смысле. Но как в более точном смысле организованы эти возможности влияния? Если с пространственной точки зрения это еще кажется достаточно ясным, поскольку ясно, что находится под рукой в настоящем, то с временно́й перспективой дело обстоит сложнее.

Никлас Луман воспользовался отсутствием дефиниций настоящего и предложил собственную: настоящее – это временно́й промежуток, в котором еще можно что-то перепланировать. Разница между настоящим и не-настоящим заключается в том, что в настоящем материя все еще обратима и изменчива, тогда как в не-настоящем она уже достигла состояния необратимости. Согласно Луману, в настоящем можно достичь двух целей: будущее можно превратить в прошлое, а вещи – сделать необратимыми, изъяв их у настоящего. Сделать вещи необратимыми – вот достижение настоящего. В распоряжении оказывается «то, что практически невозможно»273. В то же время в настоящем можно сохранять обратимость вещей, с ними можно продолжать договариваться и иметь дело. Таким образом, существует два различных восприятия настоящего: точечное, при котором будущее постоянно трансформируется в прошлое, и длящееся, при котором будущее и прошлое разделены, чтобы задержать вещи в состоянии неопределенности и иметь возможность вести переговоры о том, что станется. Оба способа оперирования настоящим используются одновременно и подразумевают существование друг друга. В той мере, в какой культуры вообще имеют дело со временем, они имеют дело одновременно с формами обратимости и необратимости274. «Настоящность настоящего» [Gegenwärtigkeit der Gegenwart] есть одновременность. В качестве всегда присутствующей в настоящем [gegenwärtig] система действия сохраняет себя открытой для обратимости и необратимости и тем самым управляет своим «движением» во времени275.

Подобные определения настоящего, безусловно, опираются на давнюю традицию: так, еще Августин пытался ответить на вопрос, что есть время, помещая в центр настоящее. Августин не верил, что можно осмысленно говорить о прошлом или будущем, поскольку они не «существуют» и постижимы только для Бога. Взамен этого, считалось, человеку доступны различные формы настоящего времени, а именно «настоящее прошедшего, настоящее настоящего и настоящее будущего» (praesens de praeteritis, praesens de praesentibus, praesens de futuris)276.

Уже Августин ясно дает понять, что настоящее – не тонкая мембрана, через которую пробивается «время», так что будущее более или менее быстро становится прошлым. Напротив, настоящее – это единственное временно́е измерение, с которым мы вообще имеем дело277. Именно из этого настоящего проецируются прошлое и будущее, которые кажутся нам недоступными, как только они сформировались.

Однако, как это почти всегда бывает с феноменом времени, это не только теоретическая, но и политическая, социальная и культурная проблема. Трудности, которые порождает настоящее, проявляются, в частности, в синхронизации. Ведь если общество признало триаду прошлого, настоящего и будущего, дабы иметь возможность отодвинуть проблемы и явления в отсутствующее время (они заявят о себе только в будущем или уже остались в прошлом), то эти времена должны быть согласованы друг с другом – они требуют синхронизации. Европейское решение этой проблемы нам слишком хорошо знакомо. Унифицированная с помощью календаря и часов хронология образует темпоральную основу, которая едина для всех и размечает все времена одинаково. Таким образом, 14 августа 2017 года – это одна и та же дата для всех. И даже если в этот день каждый был занят чем-то своим, эти бесчисленные различия все равно синхронизируются благодаря хронологии. Но синхронизация одновременно решает и порождает проблему: один день для всех один и тот же, но при этом и совершенно разный278. Кроме того, существуют разные времена, которые приходится координировать друг с другом. Иными словами, в каждом настоящем не только прочерчиваются разные перспективы для различных прошлых и будущих, но и внутри прошлого и будущего, в свою очередь, существуют различные проекты прошлого и будущего, каждый из которых был или будет отличаться от тех, что предпочтительны в настоящее время279.

Казалось бы, критерий обратимости/необратимости позволяет четко отграничить настоящее от прошлого и будущего. Это вроде бы не слишком сложно, особенно в отношении свершившегося: в конце концов, былые события и процессы уже не подвластны влиянию настоящего и поэтому фактически и окончательно стали прошлым. Однако не стоит торопиться. Вопрос не только в том, насколько далеко простирается обратимость, но и в том, что можно считать обратимым или необратимым в каждом конкретном случае. Ведь существуют различные грани настоящего и прошедшего, которые в разной мере доступны или уже недоступны. Если некое событие, казалось бы, свершается довольно быстро в силу своей необратимости (например, вы уже не можете отменить тот факт, что начали читать эту книгу), то это вовсе не относится к его культурному содержанию, то есть уровням смысла. Но даже на событийном уровне нам не стоит быть слишком уверенными в окончательной завершенности. Можно ли всерьез утверждать, что Вторая мировая война канула в прошлое, если до сих пор обнаруживаются подробности, о которых общественность даже не подозревала и которые, так сказать, происходят только «сейчас»? Или если интерпретации войны постоянно меняются? Закончится ли Вторая мировая война и станет ли не-настоящим только