По эту сторону истории. В защиту другой историографии - Ахим Ландвер

намеков, чтобы показать, как настоящее разворачивается бесконечно разнообразными способами. Эти развертывающиеся варианты касаются не только исторических событий в узком смысле, поскольку приписываются предполагаемому собирательному единичному, называемому «историей», но в конечном счете всех возможных форм соотношения времен. Ведь если принять всерьез понятие настоящего как в его самоочевидной непосредственности, так и в его предельной непостижимости, нельзя опустить ни одну из потенциальных временны́х форм, преобразующих настоящее в несинхронное себе самому, поскольку в нем всегда соприсутствует множество других времен.

Переплетение разных времен изначально предполагает «сейчас»-время, которое отсылает к другим, отсутствующим временам, возможно, даже присваивая их. Тогда можно с уверенностью сказать, что настоящее – не просто условное завершение прошлого, но, скорее, его постоянно обновляющийся исток295. Это относится и к формам памяти и воспоминания, наивные иллюзии относительно которых мы подчас утрачиваем. Представление о функционировании памяти как «хранилища» былых событий должно быть сдано в архив как пережиток, коль скоро мы имеем дело с соотношениями. То, чему нас учит повседневный опыт и что подтверждают последние исследования мозга, в темпоральном смысле может быть осмыслено только так: процесс припоминания происходит только в настоящем. Поэтому речь идет не о путешествии в прошлое посредством памяти, а о «наблюдениях над прошлым из позиции настоящего»296, когда осуществляется не что иное, как различение между прошлым и настоящим – различение, которое можно осуществить только в настоящем.

Однако во избежание недоразумений следует сразу же оговориться. Двусмысленно не только настоящее, но и любое будущее: оно не только контингентно и непредсказуемо, но в равной мере определено и уже свершилось. Ведь будущее всегда есть отчасти результат действия в настоящем, оно детерминировано, так что в будущем (по крайней мере, отчасти) можно будет принимать только те решения, которые уже приняты. И, как нетрудно догадаться, то же самое относится и к любому настоящему, чьи решения в значительной мере уже были приняты в прошлом297.

Пример

Приступая к разговору об историзации формы под названием «настоящее», следует вначале отказаться от иллюзии, что эта историзация может и должна вылиться в строго прямолинейную «историю». История этой формы не может быть облечена в рассказ о взлете и падении понятия или, в духе непрерывной истории прогресса, о взлете без падения. Она, вероятно, вообще не может быть облечена в телеологически однозначное повествование о некоем целенаправленном процессе, о котором можно было бы ретроспективно, с высокомерием всезнайства, утверждать, что мы всегда знали, что иначе и быть не может (хотя ничего еще и не было). Историзация настоящего, скорее, должна сосредоточиться на том, как различные времена, доступные нам в здесь-и-теперь, хроноференциально связаны друг с другом. Поэтому правильный вопрос – не «Когда (наконец) наступит настоящее?», а «Каковым является настоящее (если все, что происходит, происходит одновременно в этом настоящем)?»

Одним из возможных решений темпорального оформления настоящего может быть сужение его временно́го горизонта и, соответственно, более редкое обращение к версиям прошлого и будущего. Такая концентрация исключительно на текущей действительности наблюдалась в разных исторических ситуациях, в разных местах и у разных групп. Если я далее вкратце наглядно показываю именно Европу XVII века и складывающиеся в этот период формы настоящего, это вовсе не означает, что «настоящее» было открыто здесь впервые298. Это просто пример, как могут меняться временны́е рамки общества. Таким образом, то, что происходит в Европе в XVII веке, является не изобретением формы настоящего, а, скорее, процессом, в ходе которого эта форма приобретает очертания, влияние которых ощущается по сей день.

В этот период постепенно утвердился другой способ обращения со временем и мышления о нем. Это другое (я не хочу сказать «новое») понимание времени фокусировалось не просто на настоящем, но на разнообразии в настоящем. Сдвиг этот осуществлялся очень плавно и был едва заметен для современников, его можно сравнить скорее с медленным тектоническим сдвигом, чем с внезапным землетрясением. Но почему именно в этот период настоящее во всем его многообразии приобрело значение точки отсчета? Потому что европейский XVII век утратил свои темпоральные альтернативы. Как легко понять из соответствующих исследований299, данный период отмечен рядом жестоких потрясений политического, экономического, социального, военного, культурного, религиозного и климатического характера (и это далеко не полный список), которые привели к глубочайшей неуверенности и неопределенности, – они позволяют нам сегодня обнаружить параллели между XVII веком и современностью, воспринимающей себя изнутри кризиса и наблюдающей за этим XVII веком300. С точки зрения времени такие потрясения, как непрекращающиеся войны, религиозный фундаментализм, многочисленные восстания и другие конфликты внутри государств, вспышки эпидемий, преследования меньшинств, Малый ледниковый период и различные экономические кризисы, означали, что недавнее прошлое (а это прежде всего история начиная с Реформации) больше не может служить образцом и учителем жизни в настоящем. Ведь именно в этом недавнем прошлом возникли все конфликты, над которыми сейчас бьются люди. Однако и будущее как запасной вариант тоже исключалось. С одной стороны, оно предопределялось Священной историей: все, что еще только должно было произойти, в некотором смысле уже произошло, потому что уже было намечено в Божественном плане Творения. Это будущее могло – в буквальном смысле – подпустить к себе ближе, но оно было открыто для человеческого творчества в весьма слабой мере. Однако, с другой стороны, именно это предопределенное будущее создавало проблему, поскольку близкий и, по сути, неминуемый конец света, ожидание которого с начала Реформации еще и постоянно подпитывалось, все никак не наступал. Все предсказания на этот счет приходилось то и дело пересматривать и откладывать, так что Страшный суд постепенно исчез в тумане неопределенности. Именно в такой ситуации, между прошлым, утратившим свою традиционную функцию образца, и будущим, которое считалось не поддающимся влиянию и непредсказуемым, настоящее приобрело значение единственного пространства действительной жизни301.

Таким образом, настоящее стало тем временны́м слоем, который в XVII веке приобрел новое значение: оно расширилось. Настоящее стало альтернативой, третьим игроком, которого можно было задействовать против растущей амбивалентности прошлого и неизбежной контингентности будущего. Настоящее время балансировало между амбивалентностью и контингентностью.

Изменения цайтшафта [Zeitschaft]302 в XVII веке можно объяснить с разных позиций. Но вряд ли найдется понятийная пара, более подходящая для ее объяснения, чем «определенность»/«неопределенность»303. Несомненно, потребность в безопасности и страх перед неопределенностью играли свою роль во все времена. Но острота и размах дебатов и, главное, конкретные ответы, которые дал европейский XVII век, заслуживают особого внимания. Исследования случайности и вероятности, опыты математизации, новые открытия вроде системы страхования показывают, как безопасность и неопределенность все больше завладевали умами европейцев с середины XVII века. Таким образом, время стало саморефлексивным, а различные временны́е горизонты с их собственными версиями прошлого, настоящего и будущего эмансипировались друг от друга. Время теперь виделось более сложным и разнообразным феноменом (хотя большее разнообразие вовсе не оценивалось положительно, тем более современниками, поскольку воспринималось в том числе как угроза)304.

Этот весьма беглый взгляд на европейский XVII век призван служить лишь указанием на причины и следствия того, что культура все сильнее вовлекается (или вынуждена вовлекаться) в настоящее. Порожденные этой ситуацией вызовы для общества чрезвычайно ощутимы.

Однако для историзации настоящего это означает отказ от вопроса в русле теории модернизации о том, когда, наконец, началось настоящее. Это приведет в итоге к ответам, которые мы уже знаем, поскольку мы будем спрашивать только о «нашей» форме настоящего. Краткий экскурс в XVII век должен показать, что более плодотворным является поиск возможных вариаций, которые принимает – или не принимает – «форма настоящего», например потому, что доминируют определенные прошлые или будущие (но разве и они