«Языковое мышление» и методы его исследования - Георгий Петрович Щедровицкий

Проанализируем приведенные положения Ахманова. Прежде всего, отметим, что у него нет понятий формы и содержания вообще и он даже не считает нужным вводить их. Действительно, сначала Ахманов утверждает, что форма и содержание есть то, на что разлагается любой факт действительности при попытке понять его строение, но затем тут же, через несколько строчек, вынужден добавить, во-первых, что под формой в различных предметных областях разумеется далеко не одно и то же, во-вторых, что разнообразие понимания формы и содержания делает весьма затруднительным выделение того, что является общим для всех этих пониманий, наконец, в-третьих, что для ответа на вопрос, что такое форма мысли, нет необходимости устанавливать это общее в различных пониманиях формы, но достаточно указать, к какому роду форм относятся логические формы мысли и какова их особенность.

Но тогда остаются только два возможных пути: либо форму мысли определить через «общее» и «строение», либо общее строение мысли обозначить как форму. В обоих случаях такие определения не дают ничего нового по сравнению с тем, что уже было до установления этой связи, и одновременно порождают массу недоразумений и вредных последствий.

Действительно, возьмем первое определение формы: то общее, что может быть присуще различным мыслям при всем возможном разнообразии их предметов и содержаний. Взятое таким образом, то есть само по себе, это определение бессмысленно. Любая мысленная абстракция всегда фиксирует нечто общее в ряде предметов. Сказать, что «форма» есть нечто общее, присущее различным мыслям, это значит сказать, что форма есть какая-то абстракция, какое-то определение мышления. С таким же успехом мы могли бы, например, в политэкономии ввести определение стоимости: стоимость есть то общее, что имеется у всех товаров. Но этому же признаку удовлетворяет и абстракция потребительной стоимости: она тоже есть то общее, что имеется у всех товаров. И точно так же, когда мы просто говорим: товар, мы фиксируем нечто общее для этой же группы предметов. Очевидно, что такие определения ни на йоту не продвигают исследование вперед. Но такой вывод справедлив и в отношении логики. Когда мы говорим, что формы мысли есть нечто общее для всех мыслей, то мы нисколько не продвигаемся в определении самой формы, так как и содержание мышления есть нечто общее для всех мыслей, иначе мы не смогли бы фиксировать его в такой абстракции. Таким образом, определение формы как общего, присущего различным мыслям, ни в коем случае не может служить действительным определением формы. И это обстоятельство отчетливо проявляется в рассуждениях самого Ахманова, когда, определив форму как общее в различных мыслях, он тут же добавляет, что этого определения мало, ибо наряду с общностью формы в различных мыслях существует также и общность содержания[87]. Значит, фактически и Ахманов признает, что по признаку общности разделить форму и содержание невозможно.

Остается второе определение формы: структура, или строение, мысли, способ связи частей мысли или мыслимых содержаний между собой. На наш взгляд, это определение выделяет в мышлении такую сторону, которая составляет действительный предмет исследования логики; оно, если можно так сказать, направлено именно на то, что нужно; однако и это определение ни в коем случае не может служить определением формы в ее отличии от содержания. Здесь совершенно обоснованными являются возражения Войшвилло: «Нередко (особенно в учебной литературе) форму мысли, или форму мышления, определяют как структуру мысли. Однако при этом естественно возникает вопрос, представляет ли эта структура мысли нечто особенное по сравнению со структурой самих вещей или их отношений, составляющих содержание мысли? Если одинакова, то вообще нет смысла говорить о формах мысли, или формах мышления, а лишь о формах вещей или явлений, их связей и отношений. Если же структура мысли есть нечто отличное от структуры самих вещей и их отношений, тогда следует установить это отличие. Таким образом, определение формы как структуры мысли оставляет открытым вопрос, что такое форма мысли. Это определение не содержит в себе главного, а именно того, что формы мысли — это формы отражения предметов и явлений в мышлении» [Войшвилло, 1955, с. 6–7].

И [в самом деле], при определении формы мысли как структуры из нашего исследования исчезают действительные особенности структуры мысли, а именно тот факт, что она содержит в себе две существенно различные стороны — содержание и форму. При таком понимании формы различие между содержанием и формой опять стирается. Понятие формы выступает уже не как соотносительное с понятием содержания и противостоящее ему в определенном структурном отношении, а как синоним понятий «вид», «род», «тип», «определение» и т. п. Таким образом, и это определение формы, то есть как общее структуры мысли, ни в коем случае, даже номинально, не может служить действительным определением формы, так как оно не дает возможности отделить форму от содержания.

Но фактически, на деле, у подавляющего большинства «формальных логиков» это положение употреблялось и употребляется не в своем действительном значении, а как положение: форма есть строение мысли, или типы связей мыслей и элементов мысли, открытые Аристотелем и зафиксированные в его логике, то есть, иначе говоря, как положение: то общее, что уже вычленено в языковом мышлении, есть его форма, независимая от всякой конкретности содержания. Это определение влечет за собой тяжкие следствия и приводит логику к тому поистине трагическому положению, о котором уже говорил Кант: она не может сделать ни одного шага вперед.

Действительно, приступая к изучению конкретных явлений языкового мышления, мы выделяем какие-то их стороны в определенных понятиях. Как говорит А. С. Ахманов, это — логические константы мышления. Затем эти определения или логические константы получают название форм. Причем в это понятие не вкладывается никакого другого значения, кроме того, что это какие-то общие характеристики строения рассматриваемых явлений языкового мышления. Но тогда дальнейший процесс определений должен был бы идти следующим образом: сегодня мы познаем одни стороны языкового мышления, одни его характеристики выделяем в виде логических постоянных, и они выступают как формы — завтра мы познаем другие стороны в языковом мышлении, и они, согласно данному определению, опять должны выступить как формы — послезавтра мы выделяем новые логические постоянные, и они снова должны быть включены в число форм. Понятие формы оказывается очень условным и в идеале должно включать в себя все закономерности, все характеристики и определения мышления, то есть должно включать в себя мышление во всей его полноте. Фактически оно оказывается обозначением всякой общей особенности, выявленной в языковом мышлении, то есть, как мы уже и говорили, тождественно понятиям «вид», «род», «тип», «характеристика», «определение». Совершенно очевидно, что при таком понимании формы мышления