Любовь, не знающая оков. Семьи декабристов в ссылке - Ирина Николаевна Арефьева

Почти в каждом письме к матери или свекрови Александра Григорьевна заводила разговор о своих детях, оставленных на попечение бабушек в Москве, или писала о Нонушке. Она постоянно переживала и за тех, которые подрастали без нее, и о малышке, которой здесь было необходимо ее постоянное внимание. Между делом, почти не обращая на это внимания, Александра Григорьевна замечала:

«У нас непереносимые холода… В доме довольно тепло, за исключением одной комнаты, где страшно холодно»34.

За четыре года жизни в Сибири эта избалованная с детства, любимая родителями, утонченная светская дама сумела примириться и с жестоким климатом, и с неудобствами быта, но мечтать о возвращении домой не перестала.

В неволе жизнь шла, принося небольшие радости, но больше было трудностей, печали, иногда обрушивались трагедии. Несчастьем было узнать о смерти маленького сына, оставленного в Москве. Но девочки, Катенька и Лизонька, подрастали и хорошели. Однако несчастья пошли чередой, как будто выстроились в ряд одно за другим. В 1828 году скончалась любимая мать, через два года ушел из жизни отец, который очень помогал дочери выжить в Сибири: он постоянно посылал деньги, посылки. В 1830 и 1832 годах умерли две дочери, родившиеся в остроге. Все эти трагедии Александре Григорьевне было трудно пережить. Муж поддерживал жену как мог, и она не сдавалась, заставляла себя жить деятельной жизнью, но сил на такую жизнь уже не было. Иногда она смотрела на портрет отца Никиты, на котором была изображена часть московской комнаты, и в письме к свекрови появлялись такие строки:

«Он (портрет. – Примеч. авт.) так напоминает мне Вашу комнату, что иногда, глядя на него, мне становится совсем грустно. Что ни делай, как ни бери себя в руки, а все-таки смерть как хочется домой»35.

В другом письме она признавалась:

«Я по целым дням ничего не делаю, у меня нет еще сил взяться ни за книгу, ни за работу, такая все еще на мне тоска, что все метаюсь, ноги отказываются»36.

Ее силы убывали, но она была мужественной женщиной и старалась продлить жизнь уже не для себя: понимала, что ее уход подорвет силы Никиты, который без любимой жены не мыслил своей жизни. Беспокойные думы были и о Нонушке, которая была слабенькой и требовала материнской заботы.

За несколько месяцев до смерти она написала свекрови:

«Я старею, милая маменька, Вы и не представляете себе, сколько у меня седых волос».

В это время Александре Григорьевне было только 27 лет.

Е.П. Нарышкина, искренне любившая Александру Григорьевну, писала своей матери:

«…все последние года страшно истощили ее силы, она была очень слаба, хотя ничем особенно не болела, и организм не имел сил вынести осложнение опасной болезни»37.

Этот портрет был написан Н.А. Бестужевым в последние месяцы жизни Александры Григорьевны. Видно, насколько она изменилась за прошедшие годы. Лицо так же красиво, но в нем нет жизни. Ей только 28 лет, но выглядит она много старше. Портрет отразил все страдания, переживания, муки, выпавшие на ее долю.

Портрет Александры (Александрины) Григорьевны Муравьевой (1804–1832), урожденной графини Чернышевой.

Акварель Н.А. Бестужева. 1832 г.

Письмо А.Г. Муравьевой к Е.Ф. Муравьевой. 10 октября 1832 года.

«Дорогая и добрая матушка, не пугайтесь, умоляю вас, что я вам пишу так мало: все, чего я могла добиться у доктора, – это набросать несколько строк. А так, как он ухаживает за мной, как за родной сестрой, и завтра будет уже три недели, как он не выходит от нас, то у меня нет никакого желания ему противоречить. Никита, Саша и Ноно, слава богу, чувствуют себя превосходно, я вам говорю истинную правду… болезнь моя прошла, и лишь только слабость мучает меня. Мы обнимаем наших деток и благословляем их»38.

Осенью 1832 года Александра Григорьевна Муравьева простудилась и, проболев три недели, ушла из жизни. О ее кончине написали в письмах многие декабристы и их жены, многие искренне любили эту решительную, самоотверженную, обаятельную женщину.

Н.И. Лорер в «Записках моего времени» написал об Александре Григорьевне:

«Она была первой жертвой, выхваченной неумолимым роком из среды нас. Нежная женщина эта, с восприимчивым характером, во всем продолжении и исполнении своего супружеского долга постоянно тревожилась за мужа, за брата его и за своих детей, оставленных в России, и за всех нас. Не вынесло слабое тело»39.

Е.П. Нарышкина поделилась со своей матерью:

«26 числа прошлого месяца бренные останки нашей милой г-жи Муравьевой были преданы земле; вы хорошо понимаете, что мы испытали в этот миг. Все слезы были тут искренни, все печали естественны, все молитвы – пламенны. Она обладала самым горячим, любящим сердцем, и в ней до последнего вздоха сохранился самоотверженный характер; характер матери, любящей своих детей»40.

М.Н. Волконская считала ее «святой женщиной, которая умерла на своем посту».

Николай Бестужев испытывал к Александре Григорьевне особые чувства: благодарности, уважения, восхищения. Он посвятил ей свой рассказ «Шлиссельбургская станция» («Отчего я не женился»). Муравьева считала Бестужева талантливым художником и в письмах домой просила высылать для него кисти, бумагу, краски. Н.А. Бестужев «сделал сначала модель, а потом поставил на могиле памятник из камня, который и доныне стоит на Петровском Заводе. Под сим же памятником похоронены и двое детей ее»41. Н.А. Некрасов в поэме «Русские женщины» посвятил Муравьевой такие строки:

Пленителен образ отважной жены,

Явившей душевную силу,

И в снежных пустынях суровой страны

Сокрывшейся рано в могилу.

Известно, что Некрасов планировал посвятить Александре Григорьевне следующую часть поэмы, причем, как считал К.И. Чуковский, «темой этой части… должна была служить не поездка жен декабристов в Сибирь, а их многострадальная жизнь в Чите и Петровском Заводе. Но Некрасову осуществить этот замысел не удалось»42.

Никита Михайлович в последний год жизни жены понимал, что она тяжело болела, но он все же надеялся на ее выздоровление. Врач Ф.Б. Вольф, осужденный по 11-му разряду, и в Чите, и в Петровском Заводе помогал заболевшим товарищам, но помощь эта была ограниченной: ни больниц, ни медицинских препаратов не было. Трудно было ощущать свое бессилие, но доктор пытался помочь Александре Григорьевне, которой с каждым днем становилось все хуже. Никита Михайлович был в отчаянии: он знал, что жена своей жизнью пожертвовала, приехав к нему. Брат Никиты, Александр, мог отправиться на поселение в 1832 году, но, видя, в