Маньчжурский гамбит. Книга седьмая - Павел Барчук

— Так то вы без меня складывали, — невозмутимо заявил управляющий. — И поди вчерашнюю нашу закупку не учли. Мы с Никифоровым ездили к торговцам. Запамятовали?

Он раскрыл книгу на нужной странице. Судя по тому, как ловко нашёл, готовился заранее. Сунул мне под нос.

— Извольте взглянуть. Вот. Вчерашний день. Тулупы восемь штук — раз. Кормовые в казну — два. Ковалю за выезд — три. Сено, овёс — четыре. А вот это, — палец управляющего с трагическим нажимом упёрся в строчку, — это, ваше сиятельство, вчерашнее увеселение десяти человек у известной дамы. Не считая вина, коим они опоили казённую лошадь!

— Пётр…

— А тут ещё платье для Манью Иванны! — не унимался он, перелистнув страницу. — Шёлк, ленты, пуговицы перламутровые и прочая… прочая мишура! Я, ваше сиятельство, как складывал всё это в столбик, так у меня перо из руки выпало. Мы этак не то что до весны — до Рождества не дотянем!

— Пётр Иванович.

— И это я ещё третий барак не считал!

— Пётр!

Управляющий осёкся, поднял на меня взгляд.

— Пётр Иванович, — сказал я мягко, но твёрдо. — У меня сегодня приём у губернатора. Понимаешь? Приём. У губернатора. Через несколько часов я должен предстать перед всей харбинской знатью в приличном виде и с ясной головой. А ты мне про пуговицы перламутровые.

— Так ведь деньги же, ваше сиятельство, — упавшим голосом произнёс Пётр. — Утекают.

— Утекают, — согласился я. — На то они и деньги. Вот вернусь с приёма — сядем, и ты мне всё покажешь. Каждую копейку. Клянусь, буду ужасаться вместе с тобой над всеми тратами. А сейчас — отстань бога ради. Не до тебя.

Селиванов пожевал губами, обиженно захлопнул книгу и удалился, оскорблённый в лучших хозяйственных чувствах.

Я посмотрел ему вслед, потом на пьяную кобылу, которую Ерёма уже волок под уздцы к бане, читая ей на ходу нотации, потом на невозмутимого Гастона, маячившего в окне конторы.

Хорошее утро. Доброе.

Жаль только, что впереди приём, а на приёме — губернатор, который спит и видит, как ему окольцевать мою подопечную. При этом сама подопечная, если верить Шэню, спит и видит, как губернатора отравить.

Ну ничего. Как-нибудь разрулим. Не впервой.

После завтрака я переговорил с Гастоном насчёт танка. Машина должна работать, а не стоять во дворе мёртвым грузом. Надо придумать, как погонять французскую дуру, не привлекая внимания. Потом отправился в баню, которую затопили конкретно для меня. Затем вернулся в кабинет, чтобы собраться на приём. Об эти сборы в итоге чуть не разбилась наша с Шаховской крепкая дружба.

Началось всё мирно. Вера Николаевна принесла костюм — тот же, что и позавчера, отпаренный, вычищенный, с иголочки. Белую сорочку. Галстук. Я одевался и не чуял беды, которая, как водится, пришла откуда не ждали. Следом за костюмом княгиня притащила штиблеты.

Те самые. Лаковые. Убожество, от которого отбивался позапрошлым вечером и, как наивно полагал, после посещения Ковальского отбился навсегда.

— Вера Николаевна, — начал я, стараясь говорить спокойно и рассудительно, как с ребёнком или с человеком, у которого в руках оружие. — Мы ведь это обсуждали. К поляку в них уже ездил. Отстрадал. Больше не хочу.

— К поляку — одно, а к губернатору — совсем другое, — отрезала княгиня тоном, не предполагающим дискуссии. — Будет вся харбинская знать, вы что же, собираетесь туда в валенках заявиться?

— Не в валенках. В сапогах. У меня есть прекрасные сапоги. Тёплые, удобные.

— В сапогах на паркет? — Шаховская посмотрела на меня так, будто я предложил явиться к Бао в исподнем. — Помилуйте, князь. Сапоги — это для двора, для улицы, для верховой езды. А в приличном обществе мужчина при костюме обувается в штиблеты. Так положено.

— Кем положено⁈

— Приличиями, — веско сказала княгиня.

Я посмотрел на лаковое чудовище, которое масляно поблёскивало в руках Шаховской. В нём отражалось окно, потолок и, кажется, вся тщетность человеческого бытия.

— Вера Николаевна. Я вам вот что скажу. Честно, по-мужски. Скорее удавлюсь вон на том галстуке, чем ещё раз суну ноги в это убожество. В них ступню сводит через пять минут, а через десять я перестаю чувствовать пальцы. На улице между прочим мороз. Помните, чем это грозит? Отморожу — будет князь Арсеньев потом скакать на культях, вот вам и всё приличие.

— Не отморозите. В экипаже поедете, не пешком.

— А от экипажа до дверей?

— Десять шагов.

— По тридцатиградусному морозу!

— В приличной обуви! — повысила голос и Шаховская.

Мы стояли друг против друга. Княгиня — с штиблетами в руках, я — босой, злой и принципиальный. Со стороны, наверное, дивная картина. Дворянка средних лет и князь ведут смертный бой из-за пары ботинок.

И, что характерно, я проиграл.

Потому что Вера Николаевна пустила в ход тяжёлую артиллерию. Она не стала спорить дальше. Вздохнула, опустила руки и посмотрела на меня с тихой, усталой укоризной. Так смотрит мать на сына-балбеса, который позорит семью перед соседями.

— Павел Александрович. Вы князь. Последний в роду. За вами смотрит весь Харбин, и русский, и китайский. Как вы держитесь, как одеты, как ступаете — по этому люди судят обо всех нас. О беженцах. О лесопилке. О том, стоит ли иметь с вами дело. Губернатор оценит каждую мелочь, поверьте. И если его сиятельство явится к нему в сапогах, как приказчик… — Она не договорила. Только снова вздохнула.

Вот что тут возразишь? Ничего.

Стерва. Умная, тонкая, безжалостная стерва. Знает, куда бить. Не в самолюбие — в чувство ответственности.

— Давайте ваши пыточные колодки, — буркнул я, протягивая руку. — Только учтите: если отморожу ноги, хоронить будете за свой счёт.

— За счёт общины, — невозмутимо поправила княгиня, вручая мне штиблеты с видом победительницы. — И в этих же штиблетах. В них вы будете прекрасно смотреться даже в гробу.

— Утешили.

Кое-как я впихнул ноги в это лаковое орудие инквизиции. Прошёлся по комнате. Пальцы поджались и скрючились в ужасе. Ну и чёрт с ними. Один вечер потерплю. В конце концов, ради дела и не такое терпел.

Пока я воевал с обувью, у женщин шла своя кампания, куда более масштабная. Собирали Манью.

Платье привезли к обеду, как Рахиль и обещала. Модистка не подвела — тот самый нефритовый шёлк, перекроенный и подогнанный за ночь по тонкой фигуре китаянки, выглядел просто шикарно. К платью прилагалась короткая записка от Рахили, деловая и точная: что надеть, чего не надевать, и отдельно — просьба