Неукротимая - Гленнон Дойл Мелтон

рода знаком для читателя остановиться и переварить то, что он прочитал только что, потому что предыдущая мысль была слишком важной, и ее нужно обдумать как следует. Главная задача Писания – служить преобразованию души, и хотя перемены начинаются еще в процессе чтения, завершить этот процесс может только момент спокойного обдумывания того, что вы только что узнали. Селах встречается и в еврейской музыке. Считается, что это сигнал для дирижера остановить на секунду хор и выдержать паузу между нотами. Этот момент нужен для того, чтобы музыка осела в душах.

Селах – это миг священной тишины, наступающий для того, чтобы человек внял преобразующим мир словам, музыке или, например, информации, полученной у больничного администратора, и позволил им навсегда изменить его жизнь.

Селах – не что иное, как пустота за мгновение до Большого взрыва, рождающего новую вселенную.

У вас будет дочь. Мои глаза расширились, прямо как диафрагма фотообъектива на ярком свету. Я села на диван, все еще с телефоном в руке, потеряв дар речи, застыла, как статуя.

– Спасибо, – наконец пролепетала я в трубку. – Спасибо. Я люблю вас. До свидания.

А потом нажала на отбой. И позвонила сестре.

– Сестренка. У нас будет дочка. Дочка!

– Погоди, что? – переспросила она. – Что?! Как ты узнала? Они что, случайно сказали?

– Да. После того, как я случайно спросила.

– Боже мой! Да это лучший день нашей жизни! Еще одна из нас! У нас будет третья! Третья девчонка!

– Знаю. Да. Не вздумай сказать Крейгу, что я тебе первой позвонила.

– Ну ясное дело, – отозвалась она.

А потом я услышала, как мой трехлетний сын, Чейз, проснувшийся после дневного сна, распевает рождественские колядки. В апреле.

Я нажала на отбой, поднялась по лестнице и открыла дверь в его комнату. Он сидел в кроватке и улыбался. И впервые я увидела его в роли старшего брата моей малышки. Как же ей повезло, подумала я. Поцеловала его бархатную щечку и помогла ему спуститься за мной по лестнице. Он крепко держался за перила, преодолевая одну высоченную ступеньку за другой. Я натянула на него пуховичок, обмотала шарфом, надела шапочку и повела гулять по дорожке вокруг небольшого пруда неподалеку от нашего дома. Мне нужно было выбраться на воздух. Для тех новостей, что на меня обрушились, нужно было больше места. Целое небо.

Помню, мы с Чейзом оба немножко продрогли. Помню, как похрустывал морозный воздух и каким чистым был горизонт в тот день. Как в тот момент, когда мы огибали пруд, а наш маленький таунхаус стал совсем крошечным в отдалении, дорожку перед нами внезапно перешел гусь и страшно развеселил Чейза. Помню, как этот гусь подошел слишком близко, я на всякий случай взяла Чейза на руки и пронесла весь остаток путешествия вокруг пруда. Он обвивал меня ножками за талию, а я прижималась носом к его шее. Даже спустя годы я все еще помню, как пахла его шея – присыпкой и детским потом. Помню, как думала: Ношу обоих детей сразу. Сама. Головушка сына лежит на моем плече, а сердце дочери бьется под моим собственным. И больше мне ничего не надо. У меня уже есть все.

Мы решили назвать нашу дочь Патрицией, в честь моей мамы. А сокращенно будем звать Тиш. У нее будет та же оливковая кожа, черные волосы и азиатские черты, которые ее старший брат унаследовал от отца. Я думала о ней каждый день, сутками напролет. И не могла дождаться, когда же Тиш родится на свет. А на тридцать восьмой неделе беременности забралась в ванную и сказала Крейгу, что не вылезу, пока он не найдет способ вызвать роды. И он нашел. Несколько дней спустя я уже держала свою дочь на руках. Когда медсестра передала ее мне, я прошептала: «Приве-ет, Ангелок», а потом жадно вгляделась в нее и жутко удивилась, увидев розовую, светлую кожу, светлые волосы и глаза. Она оказалась моей копией.

Не считая внешности, старший брат Тиш унаследовал от отца легкий и покладистый характер. По ошибке новичка я списала это на результаты моего мастерского воспитания. Когда мои друзья жаловались на то, как сложно быть родителями, я сочувствовала и кивала, а про себя думала: Вот лопухи. Что в этом вообще сложного? А потом появилась Тиш, и я все поняла.

Тиш уже родилась встревоженной, и в детстве постоянно плакала. Ее младенческие годы прошли под грифом стабильного недовольства. И первые несколько лет ее жизни я днями напролет пыталась хоть как-то ее осчастливить. К тому моменту, как ей исполнилось шесть, я бросила эти попытки. Вместо этого каждое утро я встречала ее у комнаты с большой белой доской, на которой было написано: «Доброе утро, Тиш! Будь сегодня котиком, прошу!». И когда она выплывала из комнаты мрачной тучкой, я указывала на доску и объясняла ей, что «быть котиком» означает хотя бы вести себя счастливо. Притворяться. Таков наш общепринятый договор с этим миром: ДЕЛАЙ ВИД, ЧТО ТЫ СЧАСТЛИВА. И ради Бога, дави, дитё, свои страдания, как и все мы!

Тиш мое предложение отвергала. Ну уж нет, она притворяться не собиралась. И котиком быть тоже. Однажды, когда Крейг вернулся с работы, он наткнулся на меня, сидящую на полу под дверью всю в слезах. Тиш была наверху и тоже рыдала.

– Это просто невыносимо. Я не знаю, что делать. Я с ней не справляюсь. Ну вот В КОГО она такая рёва?

Надо отдать ему должное, он отвечать не стал. Просто красноречиво посмотрел на то, как я тону в соплях и слезах, выдержал паузу, и у меня в голове щелкнуло: Ах да, точно. В меня.

Моя соседка-психолог считает, что мне не стоит транслировать дочери эту душную и нарциссическую точку зрения. Дескать, дети – это не ксерокопии родителей. А я ответила ей:

– Окей, я вас услышала. А еще я вижу свою дочь, мэм.

Когда я поняла, что Тиш – это я, вспомнила, что, притворяясь, будто у меня все в порядке, я чуть было не свела себя в могилу. И тут же оставила попытки сделать ее счастливой насильно. Вместо этого я решила, что помогу ей просто быть Тиш. Сейчас ей четырнадцать. И она всеми чувствами нараспашку. О чем бы она ни думала и что бы ни чувствовала, все тут же выплескивается наружу. Когда она чем-то расстроена, и мы не понимаем, почему, делаем скидку на то, что у нее наверняка есть свои веские причины. И говорим что-то в духе:

– Я вижу, ты