Девочка на шаре - Вадим Иванович Фадин

отсчитать деньги. Третьего они отправили за плавлеными сырками; рябой, правда, пожелал себе лично «сто грамм сметаны, чтоб не заводиться», но ему даже не ответили – столь наивной показалась просьба. На старичка они постарались более не обращать внимания, чтобы не пришлось делить бутылку на четверых.

Подъезд нашли чистый и прохладный, в новом доме, подальше от магазина и от дружинников; третьему, правда, там показалось тесновато, но и бутылка, и закуска свободно разместились на подоконнике, а требовать иных удобств было просто стыдно.

– Как он сказал, дедок – то? – попытался вспомнить Василий. – Насчёт того, что у нас пьют – веселятся?

– Дался тебе этот старикан, – отмахнулся рябой. – Он же просто примазывался выпить на халяву – и всё тут.

– Хорошо ведь сказал, – пожалел Василий. – Такое твёрдо помнить надо. Видишь, человек в старину говорил, князь, а в народе до сих пор повторяют, значит – вещь.

– Ты, часом, не учитель?

– Мастеровой.

– Мастеровой? – захохотал рябой парень. – Мастеровой – ну и фиг с тобой. Вот тоже слово откопал! Везёт мне сегодня: то этот одуванчик старый режим помянул, то ты. Ну, коли мне такое везенье, то пью первым.

– Нет, надо разыграть, – возразил Василий.

Они кинули на пальцах, и первым выпало пить Василию, а рябому – после всех, и Василий остался доволен жребием, потом что умел, отметив ногтем уровень и затем качая бутылку при каждом глотке, незаметно передвинуть палец. Рябой огорчил его, достав из кармана гранёный стакан.

Внизу хлопнула дверь, и бутылку пришлось на всякий случай спрятать за спину, но тот, кто помешал им, не внушал, казалось, опасений: и не мальчишка был, не комсомолец, и одет вольно, в джинсы и пёструю рубашку, и волосы отрастил длинные, по моде. Наполнив стакан, рябой протянул его Василию.

– Ну, дай Бог… – начал Василий.

– Эй, лучшего места не нашли? – окрикнул длинноволосый.

– А тебе что, больше других надо? – угрожающе проговорил Василий. – Проходи – ка, проходи, не лезь не в своё дело.

– Прошёл бы, да свинства не люблю.

– Что ты сказал? – шагнул к нему Василий, и тут стакан выскользнул из его руки.

Все оторопели, даже длинноволосый, но тот всё же быстрее остальных оценил положение и разразился нехорошим хохотом. Когда Василий сообразил, что следует проучить виновника, последний уже был в лифте. Кабина проползла мимо Василия и его собутыльников – если их теперь можно было так называть.

– Что ж, – сказал рябой третьему. – Допьём пополам с тобой из горла.

* * *

Сегодня у него ночевал товарищ, который, засидевшись накануне, не захотел тащиться через весь город. Утром Платону пришлось ждать, пока тот побреется его бритвой, да и завтрак за разговорами затянулся; в результате он едва не опоздал на работу. На улице Платон ещё мог бежать, но потом в длинном переходе метро попал в окружение медленно и бестолково идущих людей; его и прежде раздражало, когда пешеходы, явно незнакомые друг с другом, не обгоняли и не отставали один от другого, а так и норовили строиться парами и шеренгами, как члены одной семьи, занимая весь проход или тротуар. «Синдром советских родственников, – ворчал по этому поводу Платон. – Лечиться надо». Перед ним маячила спина долговязого мужчины, нагруженного связкой книг – без упаковки, а лишь старомодно перетянутых ремешком; тот явно относился к сорту людей, кому в толпе непременно наступают на пятки, как если бы они забывали вовремя переставлять ноги. Дважды наткнувшись и едва не разув попутчика, Платон обозлился. Вдруг захотев, чтобы с долговязым случилось что – нибудь неприятное, он живо представил себе, как тот спотыкается, едва не падает и, чтобы сохранить равновесие, неуклюже взмахивает длинными своими руками, отчего книги с шумом сыплются на пол. Платон позже так и не понял черты между этой воображённой картиной и действительностью, даже усомнился потом в главном – в том, что он сначала не увидел, а вообразил, – но в переходе произошло вот что: шедший впереди Платона неожиданно споткнулся на ровном месте и, высокий, стал падать на соседей так, что те шарахнулись, а он, нелепо взмахнув руками, выгнул, чтобы удержаться, спину; книги, что он держал под мышкой, звонко шлёпнулись на пол. Кто – то рядом хихикнул, другой – заржал, третья – ахнула, а Платон, юркнув в образовавшийся проход, прибавил шагу; лишь через некоторое время он понял, что случай вышел точно таким, как ему прежде того представилось, и так удивился происшедшему, что и сам запнулся на ходу, и кто – то ткнул его портфелем под коленку.

Занятый своим скорым продвижением – манёврами и обгонами, – он тут же забыл о происшествии, а в вагоне и подавно отвлёкся, уткнувшись в книжку. Его манера чтения была довольно своеобразна: как ребёнок, не любя описаний и рассуждений, он искал одну прямую речь, найденное же изучал досконально. Так он надеялся постичь секрет соразмерности диалогов, в которых (в устной речи) считал себя слабым. Между тем, по его мнению, уменье складно и умно говорить ему, пытающемуся подняться над нынешним окружением, навязанным нелюбимой, но довольно доходной работой, было необходимо в первую очередь.

Платон с радостью сменил бы профессию, но для этого следовало учиться, раз и навсегда сделав выбор, а как раз выбрать единственную специальность он не мог: ему по – мальчишески хотелось всего сразу.

Время, между тем, уходило, и в этом году он, решив поступить хотя бы в какой – нибудь институт, начал потихоньку готовиться к приёмным испытаниям. Документы он ещё не подал, словно располагал месяцами впереди, и лишь сегодня запаниковал: увидев в метро юношу с учебником, он пересчитал дни по пальцам и понял, что их осталось в обрез. Пора было засесть за книги по – настоящему, а там уже и подыскивать новую работу, потому что при нынешней он имел право поступить на вечернее отделение только в технический вуз, а карьера инженера не привлекала его.

В обеденный перерыв один из рабочих отозвал его в сторонку:

– Тут халтуру предлагают. Ты как?

– Без меня, – покачал головой Платон. – Сдаю экзамены в институт.

– С тобой не соскучишься. Давно придумал?

– Утром. А кроме того – давно.

– И куда ты намылился?

– Не знаю, – рассмеялся Платон.

– Рехнулся малый. Не иначе, как на почве любви.

– На унавоженной почве любви… Но скорее уж – на нервной почве. А ещё скорее – у меня цель, которой можно добиваться где угодно: хочу интересно пожить и повидать мир.

– Может, в геологи пойдёшь? Всю карту СССР можно пешком проверить. Как говорят, сам бы пошёл, да деньги надо.

– Можно и