Девочка на шаре - Вадим Иванович Фадин

вот и теперь было легче всего вообразить, например, что круглый карандашик вдруг сам собою покатился по столу. Когда – то он читал в газете о женщине, способной передвигать предметы взглядом; забыв от волнения о прочитанном, он верил сию минуту, что сам придумал испытание. Надувшись, Платон уставился на карандаш. Лоб вспотел от напряжения, но на столе не произошло никаких перемещений, и он сказал себе, что глупо пытаться навязать свою волю бездушному кусочку дерева, а нужно иметь дело с живой природой. От его взгляда, переведённого на цветок, одному из листиков должно было стать тепло, теплее, чем остальным, потом ещё теплее, потом горячо – в конце концов листу следовало завянуть. Платон снова напрягся и уже, кажется, наблюдал увядание воочию, но едва стоило ему расслабиться, как он увидел, что с цветком ровно ничего не произошло. Он слышал, что растения чувствуют – и предчувствуют – боль, но этому, видимо, ничего не грозило. Ясно было, что опыт придётся ставить с живым существом. Высунувшись в окно, он увидел на соседском балконе голубя. Сосед прикармливал птиц, и бестолковая их стая докучала Платону, ни свет, ни заря будя его воркованием и бестолковым стуком лапок по карнизу. Теряя терпение, он уже было всерьёз собрался смастерить себе какую – нибудь вертушку, рогатку или силок, но теперь неожиданно получил новое оружие. «Умри!» – повелел он, ясно представляя, как голубь, закатив глаза и не раскрыв крыльев, валится в двенадцатиэтажную бездну. Он сам словно бы пережил все перипетии падения, вплоть до удара и размазывания останков по асфальту, но, переведя дух, нашёл птицу сидящей на прежнем месте.

Чародея из Платона не получалось. Пережитые приключения, утратив окраску чуда, более не вызывали интереса, надежды пропали, будни остались буднями, и этого ничто не могло изменить. Кухонные ходики показывали самое обыкновенное время, и не в силах Платона было заставить их идти с другой скоростью или в другую сторону.

Не в силах отвлечься, он сидел без дела, хотя вот – вот могли прийти отец с мачехой, а Платону не хотелось объяснять, куда и с кем он собрался и откуда взялся красный «Москвич», в который он садится с видом хозяина.

Автомобиль празднично блестел на солнце, и Платон подумал: «С чего я вдруг скис? Жизнь прекрасна и удивительна». От одного лишь прикосновения к рулю сладострастное волнение охватило его, и всё постороннее, минуту назад не на шутку тревожившее, сразу отдалилось и утратило силу: ничто, кроме езды, более не было важно – кроме езды и решения начать завтра новую жизнь.

«Наняться санитаром в психовозку – и поступать в медицинский?» – подумал он, но не успел оценить новую версию, как в боковое стекло постучали. Платон открыл дверцу:

– Привет, Гоша!

Они жили в одном дворе, учились в одном классе и вместе служили в армии.

– Твоя?

– Как всегда, дали покататься.

– Не забудь: мы собираемся сегодня попеть под гитару. Минут через сорок вернусь – заходи. Кстати, не подбросишь до Грузинской?

– В одну сторону – да, – согласился Платон, включая зажигание. – Что можно сделать за сорок минут? Будь у меня сорок часов – вот таким сроком я бы распорядился: посадил бы рядом девчонку – только меня и видели.

– С тачкой ты – вольная пташка.

– А надо – чтобы и без тачки. Хочу найти такую работу, чтобы везде побывать.

– Запишись в экспедицию.

– И этот туда же! – в сердцах воскликнул Платон. – Словно сговорились. Экспедиция – удовольствие временное, а мне нужна любовь на всю жизнь. Да и что за кайф – ходить в разнорабочих? Мастером своего дела там, скажем прямо, не станешь.

– Тебе и нужно – временно, не будешь же бродяжить до седых волос. Хочешь, не хочешь, а женишься – и осядешь, как пень. Свобода вообще вещь недолгая.

Высадив соседа на Большой Грузинской, Платон вылез протереть стекло и задумался, глядя вслед Гоше. Больше он не находил, с кем посоветоваться: если Гоша не принял его сомнений всерьёз, то об остальных нечего было и говорить. К тому же Гоша был прав в главном: вечных радостей не бывает; но если это так и если тут бессильно даже сверхъестественное, то оно, сверхъестественное, и вовсе не нужно человеку. В бессилии же его Платон убедился несколько минут назад. Всё, что он мог – это строить воздушные замки; в конце концов, помечтать было не грех: всякому хотелось бы стать волшебником. Однако в реальной жизни существовали, в лучшем случае, только какие – то скучные биополя, от совпадения или сложения которых зависело совсем не многое – нечаянное угадывание мысли или способность почувствовать чужой взгляд в спину. Платон и сам, бывало, ощущал чей – нибудь пристальный взгляд издалека и поэтому верил, будто, напряжённо глядя вслед другому человеку, можно заставить того обернуться или споткнуться.

Гоша споткнулся.

Платон устало прислонился к машине. С него довольно было странных случаев – не хотелось думать о них, чтобы не испортить вечер.

Не проехав и полквартала, он увидел на мостовой поднявшую руку девушку в голубой юбке. Платон хотел было проехать мимо, да нечаянно чуть дольше, чем нужно, задержал на ней взгляд – и затормозил. Девушка шагнула к машине – и вдруг отпрянула, словно испугавшись. Не поняв, что так подействовало на неё, и опасаясь, что она вот – вот передумает, Платон распахнул дверцу.

– Я думала – такси, – извиняющимся тоном сказала она.

– В Одессе говорят: вам нужно ехать или вам нужны шашечки? Садитесь, теперь я без вас не уеду.

Она неуверенно возразила, но ещё не кончила говорить, а уже садилась в машину.

* * *

Искать связи между событиями он не умел, да и нужда в этом не появлялась в жизни, и когда случилось нечто, оскорбившее его, то скупые злые мысли, пробудясь, так и не простёрлись дальше признания самого факта, напрасно вызвав тягучее беспокойство. То, что он знал и делал раньше, легко излагалось при помощи самого краткого словаря: взял, скрепил винтом или проволокой, включил, отрезал или сломал без колебаний, коли уж решено; сейчас он испытывал неудобство как раз оттого, что припоминал какое – то своё колебание. Схваченное следовало держать крепко, не отдавая чужакам, – эта и подобные доступные ему истины были незамысловаты и ясны, как действия еды или питья, а в том, что сделалось с ним сегодня, он находил непонятное: секундное, быть может, сомнение в обязанности хранить в руке некий драгоценный предмет и, более того, желание увидеть его падение – и гибель. Он тогда ещё